Mistaken

I walk a lonely road, Я иду по пустынной дороге, The only one that I have ever known По единственной дороге, которую я когда-либо знал, Don't know where it goes. Но мне не ведомо, куда она меня приведет.

Он дрожит всем телом от холода, и я пытаюсь растереть его плечи своими ладонями, чтобы хоть как-то согреть. Мороз неприятно щиплет мои мокрые щеки, и я даже знать не хочу, как холодно Стайлзу сейчас в одной футболке и с высокой температурой. — Не реви, — хрипит он. — Я же не умираю, сейчас отдохну минуту, и мы снова пойдем, окей? Я киваю, но слабо в это верю. Лицо парня перекошено гримасой боли; он тяжело дышит и прижимает сжатую в кулак ладонь к собственным ребрам. А я совершенно не знаю, как ему помочь, и поглаживаю ладонью его спину, успокаивая себя этим жестом больше, чем его самого. Он закашливается и морщится: — Сможешь помочь мне подняться? Стайлз произнес эти слова, явно переступая через собственную гордость. Я встаю на ноги, подныривая под его локоть, и помогаю подняться с земли и удержаться на ногах. Стилински делает шаги, постоянно прихрамывая, а его короткие вздохи явно сигнализируют о том, что сейчас ему больно. — Тебе бы в больницу, — мой голос дрожит. — Ага, и я пошел бы туда, если бы хотел получить билет в один конец на тот свет побыстрее. Его слова заставляют меня задуматься. Значит ли это, что нас все равно будут искать, чтобы добить? Спрашиваю об этом у Стилински. — Не сразу, — отвечает он, — но да, скорее всего. Но будь спокойна, у нас есть несколько недель на передышку. Думаю, после того, что произошло сегодня, я уже никогда не буду спокойна. Мы идем по пустынной дороге, припорошенной снегом. Изредка встречаются дома, но свет в окнах не горит; они какие-то серые и мрачные. — Куда мы идем? — задаю вопрос, смотря на его серое лицо. — Понятия не имею. Я лишь хотел поскорее убраться оттуда. Я останавливаюсь, недоуменно смотря на него. Я не собираюсь ползать по совершенно незнакомым местам, пока сам Стайлз еле плетется. Нам нужно, если не в больницу, то хотя бы в теплое сухое место, чтобы отдохнуть. — У тебя есть телефон? Он щурится: — Зачем тебе? — Позвонить, — он хмурится и медлит. — Серьезно, ты еще сомневаешься? Нам нужна помощь, иначе ты просто скоро загнешься здесь, — на мои глазах снова наворачиваются слезы. — Я не хочу вот так потерять тебя! Стайлз хмурится, вглядываясь в меня. Я уже не стесняюсь своих слез, просто твердо смотрю на него в ответ, закусывая губу. — В переднем правом кармане, — наконец произносит он. — Возьми сама. Мне немного неловко, но я скольжу своей ладонью в передний карман его джинсов, вытаскивая тонкий телефон с трещиной на экране. На телефоне код блокировки, и Стайлз называет мне комбинацию цифр, которую я быстро ввожу. У него стандартная заставка в виде черного фона. Стилински внимательно следит за тем, как на экране появляется знакомый мне набор цифр. Палец замирает над кнопкой вызова. Я делаю глубокий вдох и нажимаю, прекрасно осознавая, что обратного выхода нет.

***

— Я набрала ванну, но сама отмывать я его не стану. Она, выглядящая как всегда безукоризненно, проходит через комнату и присаживается в мягкое кресло. На ее тонком запястье золотой браслет, который я никогда раньше не видела. Мне становится неловко, когда я осознаю, насколько не соответствующе выгляжу. Моя мама в черной юбке-карандаш и дорогой голубоватой блузке, в туфлях на каблуках и аккуратной прической. Я же сижу перед ней растрепанная, вспотевшая, в старых джинсах и свитере, и совершенно растерянная. — Чай? — буднично интересуются женщина. Я качаю головой: — Сперва помогу Стайлзу. Мама ничего не говорит, лишь сжимает губы в тонкую полоску. Ясно видно, что пребывание Стилински в доме не доставляет ей никакого удовольствия. Она впустила его лишь потому, что попросила я. Позвонила и сбивчиво просила забрать нас с незнакомой дороги, что-то мямлила про пожар и болезнь, разревевшись на середине разговора. — Ты выглядишь так, будто бы нормально не ела месяц. Когда я звонила тебе несколько дней назад, ты сказала, что все нормально, и вы живете в отеле после пожара в доме Стилински, — мама приподнимает свои изящные брови. — А теперь вы заявляетесь, избитые и паникующие, просите помощи. Лидия, что происходит? Я устало вздыхаю: — Мам, давай не сейчас ладно? Пожалуйста. Она хмурится, но замолкает, сверля меня строгим взглядом. Откидывается на спинку кресла, но не расслабляется, оставаясь напряженной и собранной. Я немного неуклюже поднимаюсь на ноги, неуверенно смотря на маму. Ее взгляд скользит по синякам на моих руках и скуле, но сама она не подает виду. Приподнимает подбородок и хмурится: — Если он запачкает пол в доме кровью — будет отмывать сам. Поджимаю губы. Признаю, мама иногда бывает еще той стервой. Но идти больше некуда.

***

— Я сам могу. Он отпихивает мои руки, делая шаг назад, и чуть не падает, вовремя успев схватиться за край раковины. На белоснежной поверхности остаются красные разводы, и я уже представляю, что устроит мама, если увидит это. Вздыхаю и помогаю ему принять вертикальное положение, кажется, слишком крепко держа его, потому что Стайлз тихо шипит от боли. — Прости, — извиняюсь. — Я знаю, что ты самостоятельный и можешь сам со всем справиться, но сейчас тебе нужна помощь. Ты же на ногах стоять нормально не можешь. Он издает раздраженный вздох и приподнимает руки, позволяя мне стянуть с него испорченную кровью и порванную футболку. Случайно задеваю рукой его тело, и мои щеки тут же начинают пылать, несмотря на ситуацию. Я сглатываю, аккуратно касаясь рукой его ребер, делая вид, что изучаю оставленный там синяк. Несмотря на то, что его температура спала, когда я дала ему дорогие жаропонижающие, которые нашла в доме, его тело все равно горячее. Скольжу взглядом и пальцами ниже. Его пресс не так внушителен, как у красавчиков-парней, глядящих с обложек женских журналов, но он есть. Еще ниже. Там темная дорожка волос, похожая на частую паутинку. Ниже. Пояс его джинсов, которого хочется коснуться. Теплые пальцы касаются моего плеча, и я словно выныриваю из странного оцепенения, немного испуганно смотря вверх. Стайлз наклоняется ко мне, а его губы чуть приоткрыты. Я замираю в смятение и прикрываю глаза. Смешок. Он приводит меня в чувство, и я распахиваю глаза, смотря на Стилински. Он смотрит на меня с неким раздражением и жалостью во взгляде: — Лидия, прекращай, ладно? Я киваю, делая шаг назад. Перед глазами пелена, и я шмыгаю носом, быстро проговаривая какое-то несвязное извинение. Мне стыдно. Хочется сейчас же выскочить из ванной, но я должна помочь Стилински. Поэтому стараюсь принять жалкое подобие невозмутимости, приглаживая растрепанные волосы. Не поднимаю взгляда на Стайлза, но знаю, что тот все еще смотрит на меня. — Давай, — говорю тихо и прочищаю горло, — сейчас вода в ванной остынет. Слышится шорох одежды, а потом Стилински осторожно забирается в ванну, немного воды из которой выплескивается на пол. Я сжимаю в руках чистое полотенце и присаживаюсь рядом с ванной, стараясь не смотреть в его глаза. Опускаю полотенце в воду, слегка отжимаю, и касаюсь самым кончиком его скулы. Стайлз дергается и шипит. Бормочу извинения, принимаясь аккуратно стирать кровь с его лица и шеи. Вода в ванной постепенно делается розоватой, а я с ужасом и чувством тошноты смотрю на ссадины на его лице, которые теперь заметны гораздо лучше. Руки немного подрагивают, и я аккуратно касаюсь полотенцем его разбитой губы. Вода в ванне уже остыла, и кожа Стилински покрывается мелкими мурашками. Касаюсь его лба, чтобы убедиться, что его температура снова не поднялась. Стайлз прожигает меня взглядом, но я делаю вид, что не замечаю этого. Встаю на ноги, одергивая от тела мокрый свитер, и достаю еще одно сухое полотенце. — Сможешь встать? Ответа не следует, но Стайлз приподнимается, держась за край ванны. Переступает через него, опуская ноги на белоснежный кафельный пол, на котором тут же образуется лужицы натекшей воды. Морщусь, понимая, что это нужно будет успеть убрать до того, как мама заметит. Расправляю полотенце, промокая им его темные волосы. Спускаюсь ниже и вытираю плечи и шею. Потом, немного подумав, протягиваю полотенце Стайлзу и отворачиваюсь — Я не хотел тебя обидеть. Это звучит так неожиданно, что я сначала замираю, не зная точно, послышалось мне это или нет. Разворачиваюсь и осторожно смотрю на парня. Он хмурится, придерживая полотенце на бедрах, и выглядит немного смущенным. — Извини, ладно? Просто мне немного неприятно, когда меня постоянно разглядывают. Я сглатываю, обхватывая себя руками. Чувствую себя паршиво, ведь только я должна чувствовать вину, а не он. Глаза начинают слезиться, и я выдавливаю: — На меня просто что-то нашло. Это я должна извиняться. Он приподнимает уголок губ. — Проехали. Мне становится легче при виде его улыбки. Хочется подойти и обнять его, но потом я признаю, что это не самая лучшая идея. Сминаю пальцами края свитера, и мой взгляд снова скользит на синяки на его теле. — Нужно обработать ссадины и осмотреть твою ногу. Пойдем. Осторожно придерживаю его, помогая дойти до комнаты, в которой мама разрешила ему разместиться. Стайлз присаживается на кровать, поморщившись, и я накидываю на его плечи белоснежное одеяло. — Принести тебе поесть? — А твоя мать не накинется на меня за то, что теперь я объедаю ее? — Не должна, — я поджимаю губы. — Там есть только сок и печенье, хочешь? — Тащи. Мамы не оказывается на кухне, поэтому я быстро наливаю яблочный сок в стакан, беру из буфета шоколадное печенье, и спешу обратно. Ставлю на столик рядом с кроватью стакан и печенье, виновато смотря на него: — Прости, что только это. Вечером я приготовлю нормальный ужин, обещаю. Стайлз морщится, поднимая на меня взгляд: — Да не суетись ты так. Все нормально. Расслабься. Не могу. Хочу, но не могу. Сильно нервничаю и переживаю, хотя прекрасно понимаю, что в моем положение мне нельзя этого делать. У меня странное ощущение, что всё окружающее давит на меня, заставляя прогнуться под всем этим гнетом. Ужасное полнейшее чувство опустошения и чудовищной усталости. — Присядь. Качаю головой, потерев лоб: — Мне нужно прибрать в ванной. А потом посмотреть твою ногу и синяки. Вдруг что-то сломано. Стилински закатывает глаза, но молчит, ничего не это не ответив. Убедившись, что он не собирается умирать прямо сейчас, я быстро иду в ванную и вытираю разлитую воду и разводы крови на белом кафельном полу. От усталости и всего пережитого за день хочется завалиться на пол и рыдать, предварительно попросив остальных отстать и не тревожить меня. Но дел еще много. Распухшая лодыжка Стайлза, его ссадины, а еще и ужин. Моя мама не любит готовить, а если ее и попросить, она определенно не станет делать что-то для «парня, сломавшего мне жизнь». А я устала. Хочу просто уйти куда-нибудь далеко и забыться. Жутко болит голова, и последующие часы проходят, как в тумане. Я обрабатываю ссадины на лице Стайлза перекисью, а на лодыжку накладываю тугую повязку, приложив к этому месту холод. Готовлю на ужин обычный суп, на чего-то большее сил попросту нет. Под конец этого чудовищного дня я, наконец, сбрасываю с себя все одежду, переодеваясь в одолженную у мамы сорочку, которая еще налазит на меня, и залезаю на свою кровать, на которой не спала уже давно. Сон приходит ко мне быстрее, чем я ожидаю.

***

Просыпаюсь, когда яркий свет бьет прямо в глаза. Открываю глаза и прищуриваюсь, сонно глядя на свою маму, замершую в дверном проеме. Она выглядит раздраженной и заспанной. — Который час? — спрашиваю растерянно. — Третий час ночи, — четко проговаривает мама, скрещивая руки на груди. — В том-то и дело, что уже третий час, а этот твой, — она осекается, прочистив горло, — начинает кричать посреди ночи. Лидия, мне завтра на работу! Пропускаю ее упреки мимо ушей, вскочив с кровати. В голове начинают проноситься не самые лучшие сценарии, и страх сковывает внутренности. — Что с ним? — Откуда я знаю? — она хмурится, строго смотря на меня. — Сама с ним разбирайся. Качаю головой и смотрю на нее с разочарованием: — Да что с тобой? Относишься к нему с таким пренебрежением и неприязнью, но ты же педагог! Ты обязана… — Я ничего не обязана безответственному мальчишке, который заделал моей дочери ребенка и опозорил нас перед всеми! Ладно. Возможно, и ее тоже можно понять. На самом деле теперь я стараюсь выслушивать других и пытаться понять вместо того, чтобы сразу же игнорировать их мнение, почитав его неверным. Я пытаюсь быть терпимее к другим. Я думала, что мама уже смирилась со всей этой ситуацией. Выходит, что она умеет скрывать эмоции и чувства намного лучше, чем я. Молча прохожу мимо нее, чувствуя, как мама прожигает меня взглядом. Поджимаю губы и обнимаю себя за плечи, шагая по коридору. Темнота в нем только усиливает тревогу, создавая довольно мрачную и тоскливую атмосферу. Дверь в его комнату в конце коридора, ближе к спальне мамы. Не удивительно, что она услышала крики, а я нет. Я делаю глубокий вдох, успокаиваясь, и осторожно приоткрываю дверь комнаты. Разглядываю привыкшими к темноте глазами лежащего на кровати Стилински. Он повернут ко мне спиной; его грудь медленно приподнимается и опускается. Спит? — Стайлз, — шепотом зову на всякий случай. — Что? Его голос совсем не кажется сонным, и я делаю вывод, что не спит он уже довольно долго. — Что случилось? Мама сказала, что ты кричал. Что-то с ногой? Нужна помощь? Что-то болит или… Он резко меня обрывает: — … или просто кошмар. Все нормально, возвращайся в постель. Я топчусь на месте: — Точно? — Ага, — сухо и незаинтересованно отвечает Стайлз, переворачиваясь на спину и морщась. Надеюсь, его ребра целы, но я же не медик и никак не могу помочь. — Передавай своей маме извинения. Я больше ее не потревожу. — Она не злится, — лгу, радуясь, что в темноте не видно моих порозовевших щек. Он фыркает: — Да ладно, я слышал, как она орала на тебя. Становится неловко. Я ежусь, переминаясь с ноги на ногу, и нечетко проговариваю: — Она какая-то нервная в последнее время. — О, теперь я знаю, в кого ты такая, — Стилински косится на меня, усмехаясь. — Ну, а если честно, она правда похожа на тебя в твои первые месяцы беременности, разве что ее не тошнит каждые пятнадцать минут. — Она нервничает из-за меня. Стайлз переводит взгляд с меня на потолок. — Я же понимаю. Золотой ребенок, отличница, радость и гордость матери залетела от какого-то левого парня без состояния и особого достатка. Разрушила все надежды матери, ты, ребенок, — произносит со скрытым юмором в голосе. — Я не ребенок, — снова повторяю то, что говорила ему еще несколько месяцев назад. — Лидия, быть взрослой — это не только трахаться и иметь большую грудь. Взрослые должны быть… Я перебиваю: — Они должны быть ответственными! Не надо строить из себя самого умного, это не я здесь предлагаю просто избавиться от ребенка, как от проблемы. В отличие от тебя, я отвечаю за нашу ошибку, а не ищу путей избавления! Он приподнимается на локтях. Морщится: — Ты все усложняешь и преувеличиваешь. Я хочу как лучше, потому что из тебя не получится нормальной матери, а из меня отца! Я сглатываю, прошептав: — Почему? Смотрит. Пристально, долго, словно хочет сообщить мне то, что не может сказать словами. Я понимаю. Безысходные боль и отчаяние наполняют меня, и я на одеревеневших ногах вылетаю из комнаты, запираясь в ванной. Сползаю спиной по стене, присаживаясь на холодный белоснежный пол. Меня бьет легкая дрожь, и я вытираю слезы с щек, невидящим взглядом уставясь на свои колени. Он же говорил. Давно, но говорил. И теперь эта фраза всплывает в моей голове, как предупреждение. «Чтобы любить детей, нужно любить их матерей».