Mistaken

Love is a polaroid Любовь — как снимок полароидом, Better in picture Лучше смотрится на картинке.

Я медленно допиваю свое какао, чувствуя, как от рядом сидящего Стайлза словно волнами исходит напряжение и тревога. Я поправляю сползший с моих плеч теплый плед, смотря вперед, на маму, которая скрещивает руки на груди и выглядит так, будто собирается устроить нам допрос. — Кто-нибудь собирается объяснить мне, что произошло? Стайлз ерзает на кресле и морщится от боли, сковавшей его тело: — В доме был пожар. — Неделю назад! — она повышает голос. — Когда я позвонила Лидии, она сказала, что все в порядке, и вы остановились в отеле до восстановления дома. Но он сгорел дотла! Я приоткрываю рот, растерявшись и не зная, что ответить на это, но Стилински уже все берет в свои руки: — У моих родителей был еще маленький домик. Мы хотели отреставрировать его, чтобы временно пожить. — Да? — мама скептически щурится. — И чем вы объясните свое состояние? — Он подрался, — встреваю я. — А я испугалась и не знала, что делать. Чувствую, как Стайлз прожигает меня взглядом, и медленно поворачиваю голову в его сторону, сглотнув. Он медленно приподнимает брови, и я поджимаю губы, тут же отворачиваясь. Не нравится — пусть выпутывает себя сам. А у меня после произошедшего вообще нет желания с ним хоть как-то контактировать. — Я думала, ты должен был уже вырасти из возраста глупых драк, — теперь мама осуждающе смотрит на него из-за моей неудачной лжи. Стайлз тяжело вздыхает, закатывая глаза, и наигранно прижимает ладони к груди: — Простите, что не оправдываю ваших ожиданий. — Не паясничай, — она строго одергивает его, тут же смотря на меня. — Что еще наврешь? — Я не вру. — Думаешь, я поверю во все это? Я родилась не вчера, и видела наглые лица малолетних врунов тысячи раз. Я замолкаю. Врать я никогда не умела, а мама, и правда, всегда обличала мои жалкие попытки. Все таки, она была педагогом и проработала в школе ни один год. — Послушайте, что Вы от меня хотите? — напрямую спрашивает Стилински. — Я повздорил со знакомыми на работе и подрался, деньги на номер в отеле закончились, а в том доме родителей слишком холодно, потому что долгое время его не чинили и не отапливали. Лидия притащила нас к Вам, но все, на что Вы способны, — это орать и обвинять меня во всех грехах! — Не смей повышать на меня голос! — Да? А Вы не смейте обвинять меня. От всего этого мне хочется забраться под стол и закрыть уши ладонями, как маленькой девочке. Вжимаюсь спинку кресла, переводя взгляд с мамы на Стайлза и обратно. Они выглядят так, будто вот-вот вцепятся друг другу в глотки, и это пугает меня. Я негромко окликаю их, чтобы привлечь внимание и прекратить то, что они сейчас устроили. — Да ты… — возмущенно начинает моя мама, но Стилински не дает ей закончить: — Что я? Прежде чем судить меня, спросили бы вашу дочь о том, что на самом деле произошло той ночью. Думаете, я набросился на нее и силой лишил невинности? Думаете, мне было до этого какое-то дело? Это она напилась и вешалась мне на шею, и вместо того, чтобы сейчас орать на меня, лучше бы следили за своей дочерью! — Я сама знаю, что лучше для моей дочери! — Да? И поэтому она сейчас ходит с животом? — Это ты… — Хватит! — кричу во свою силу моих легких. — Я здесь! Хватит говорить обо мне в моем присутствии, будто бы меня здесь нет! Оба замолкают. Мама растерянно смотрит на меня, а Стайлз виновато пожимает плечами, отводя взгляд. Чувствую, как руки подрагивают от злости и обиды, а на глазах выступают слезы. Мама неуверенно делает шаг в мою сторону, но я тут же отхожу, не желая сейчас контактировать ни с кем из них. Пячусь назад, спотыкаясь об угол дивана, и теряю равновесие. Стайлз сильно сжимает мои плечи пальцами, возвращая меня в вертикальное положение. Он выглядит растерянным. Открывает рот, собираясь что-то сказать, но я тут же прерываю его потоком слов: — Пошел к черту! Обида и злость так сильны, что я совершенно не контролирую себя. Когда мама снова подходит ближе, я истерично воплю: — Оставьте меня! На меня накатывает дрожь. Глухие рыдания вырываются из моего рта, и прижимаю к губам ладонь, кусая зубами кожу. Колени подгибаются, и я неуклюже оседаю на пол, вдавливая ногти в поверхность паркета. Мама с тяжелым вздохом присаживается рядом, лихорадочно поглаживая мои трясущиеся плечи. Поджимает губы, смотря на растерянного и топчущегося рядом Стайлза: — Что стоишь? Принеси воды. Стайлз недовольно закатывает глаза, но все-таки плетется на кухню за стаканом прохладной воды. Протягивает его мне, но мама резко вырывает стакан из его рук, сама осторожно поднося его к моим губам. Я делаю небольшой глоток, но внезапно закашливаюсь, выплевывая воду. Мама с отвращением косится на намоченный паркет. — Прости меня, — растираю ладонью горло, хрипло проговаривая. — Прости, я все уберу. — Все нормально, — она растерянно поглаживает меня по спине. — Ты заболела? Качаю головой. Мама касается ладонью моего лба. У меня нет жара, но я чувствую себя настолько вымотанной, что готова свалиться и уснуть прямо здесь, на полу посреди гостиной. Прижимаюсь лбом к маминому плечу, слыша ее обеспокоенный голос: — Как давно она была у врача? — Не знаю, — тихо отвечает Стайлз. Я приподнимаю голову, пока мама не разразилась очередной гневной тирадой в его адрес: — Я пропустила пару приемов, и предупредила об этом врача. Не переживай. — Не переживай? — в ее голос скрытый ужас и ирония. — Ты завтра же идешь в больницу. Я договорюсь с одной из лучших клиник, — она смотрит на Стайлза и щурится. — Ты. У тебя есть машина? — Она сломалась. Отдал в ремонт. — Возьмешь мою и отвезешь ее больницу. Отвезешь и привезешь обратно. Ты меня понял? — тон ее голоса не требует возражений. Стайлз кивает, обреченно вздохнув. — И если что-то случится… — …Вы меня закопаете, я знаю, — он пытается отшучиваться, но выглядит при этом очень вымотано. Я бы могла сказать маме, что не хочу, чтобы он меня отвозил. Могла бы сказать, что не хочу находиться рядом с ним, ведь он не любит меня и считает лишь обузой. Сказать, что мне не хочется навязываться ему. Но я молчу, совершая очередную ошибку.

***

— Хочешь? Изучаю взглядом протянутую упаковку фруктового мармелада пару мгновений, а потом резко отворачиваюсь, смотря, как за стеклом мелькают унылые, серые и однотипные дома. Стайлз хмыкает: — Твоя гордость еще не начала вылезать из всех щелей? Не выдерживаю: — Отвали. Он пускает смешок, внимательно наблюдая за дорогой. Я кошусь в его сторону, подмечая нахальную ухмылку на лице, и фыркаю. Странно, что Стилински находит эту ситуацию забавной, ведь я готова распахнуть дверцу машины и выпрыгнуть наружу, лишь бы не проводить эти давящие на меня минуты с ним. — Так что с тобой делают на осмотрах? — интересуется он, повернув руль направо. Прищуриваюсь: — С каких пор тебя это волнует? — Просто интересно, — пожимает плечами. — Так что? Садят на кресло и раздвигают ноги? Выдавливают скользкую холодную хрень на живот и водят датчиком? Что-то поизвращенней? Эй, ответь. — Гинеколог, — отвечаю я, решаясь не вдаваться в подробности. — Кто это? Устало смотрю на него. Стайлз улыбается: — Успокойся, я знаю кто это. В восьмом классе мы с парнями подглядывали в замочную скважину этого кабинета. — Идиоты, — с искренним отвращением шиплю, поморщившись. Он пожимает плечами. — Хочешь знать, чем все закончилось? — Не особо. — Через несколько минут на нас наорали женщины, ждущие свою очередь в коридоре. Пришлось быстро свалить. Увы, голых женщин мы так и не увидели. Мне становится неприятно, хоть это и детский проступок. Морщу нос, обнимая себя руками за плечи. — Мерзко. — Ага, — Стайлз кивает, — но тогда голые женщины казались нам смыслом жизни. А сейчас мне хочется играть в видеоигры и пить газировку, забив на секс и девчонок. Сглатываю, со злостью выдавив: — Пошел ты к черту. Он цокает языком и качает головой, растягивая губы в улыбке. Меня раздражает его непринужденное выражение лица. Меня вообще раздражает его привычка вести себя так, будто бы ничего не произошло. Мне хочется сказать что-то весомое; то, что заденет его и сотрет эту ухмылку с лица. — Даже забив на Малию? Ничего другого просто не приходит мне в голову, но я добиваюсь своего. Стайлз бледнеет, растерянно моргая. Проводит кончиком языка по вдруг мгновенно пересохшим губам и выдает: — Не твое дело. Фыркаю, показательно поворачивая голову в сторону. Что такое происходит между ним и это девушкой? В груди начинает неприятно ныть. Что если они любят друг друга? Или кто-то один из них сохнет по другому. А я мешаю. Просто им мешаю. Я понимаю, что лучше бы мне уйти. Уйти и не мешать Стайлзу жить, не мозолить ему глаза и не путаться под ногами. Иногда эти мысли волной нахлынывают на меня, и я не могу от них избавиться. Потому что я не готова его отпустить. Это эгоистично, знаю, но мне так хочется урвать свой кусок счастья с ним, пусть в большинстве своем это лишь мои иллюзии. — Приехали, — сухо проговаривает Стайлз, даже не смотря в мою сторону. — Я подожду тебя в коридоре.

***

Яркий свет в кабинете врача бьет по глазам, и вынуждает часто моргать. Я присаживаюсь на край кушетки, для удобства полностью стягивая с себя рубашку. Устало вздыхаю, когда понимаю, что забыла в машине приготовленную пеленку, чтобы подложить ее на кушетку во время УЗИ. — Дайте мне пару минут. У меня в коридоре муж, — осекаюсь. — Ну, в общем, он принесет то, что я забыла. — Вы меня задерживаете, — недовольно отвечает щуплый мужчина с темными волосами и очками, сползшими на самый кончик носа. — Как его зовут? Я сам выйду и сообщу ему. — Стилински, — выдавливаю, и врач кивает, выглядывая за дверь. Переговаривает о чем-то несколько секунд, а потом говорит то, что подвергает меня в шок: — Давайте, заходите, на УЗИ не запрещается присутствовать отцам. Нет. Я приоткрываю рот, задержав дыхание, когда слышу, как Стайлз отнекивается, заикаясь. Бормочет что-то про неотложные дела, выпучив глаза, но мужчина в белоснежном халате скептически поднимает брови, говоря что-то о том, что рождение ребенка это всегда очень волнительно, и ему не стоит бояться, ведь каждый когда-то в первый раз видит своего малыша. Это все похоже на абсурдную лекцию, и я с ужасом смотрю на опешившего Стайлза, который вскоре сдается и переступает порог кабинета. Дверь за ним захлопывается. Со страхом и трепетом наблюдаю за тем, как он медленно бредет к кушетке, еле перебирая ногами. Вся кровь отхлынула от его лица, и я осторожно выдергиваю пеленку из его рук, боясь даже заглянуть в его глаза. Слишком поздно вспоминаю, что стою здесь в прозрачном бюстгальтере, и он мог бы увидеть все, если бы не буравил взглядом пол. Аккуратно ложусь на кушетку, ерзая, когда ткань пеленки прилипает к влажной коже поясницы. Мельком бросаю взгляд на потерянного Стилински, немного придя в себя, когда холодный гель касается кожи моего живота. Вздрагиваю, напрягшись, когда врач начинает водить датчиком по поверхности живота, размазывая гель, что вызывает неприятные ощущения. Стайлз рядом со мной тяжело вздыхает, когда мужчина показывает размытую картинку на мониторе, что-то говоря, но я не слушаю. Мой взгляд прикован к крошечному ребенку на экране, сосущему свой большой палец.

***

Не уверена, сколько времени разглядываю черно-белую фотографию, пока сижу на переднем сиденье машины. Я чувствую себя странно: мои губы растянуты в глупой улыбке, а сердце в груди бьется с бешеной силой так, что даже становится немного больно. Закусываю губу и опускаю ладонь на живот, одновременно с этим снова разглядывая снимок. Это мальчик. Если приглядеться, то можно увидеть даже его пальчики и веки. Он такой крохотный, будто кукольный, и я с трепетом разглядываю черно-белый снимок, а от эмоций на глаза наворачиваются слезы. Стайлз тактично молчит, пока я шмыгаю носом. Он вообще мне ни слова не сказал после того, как мы вышли из того кабинета. Стилински до сих пор выглядит совершенно растерянным и несобранным, и мне немного страшно из-за того, что он за рулем. — Тебе плохо? — сочувствующе спрашиваю, отбросив от себя все прежние обиды. Он отвечает не сразу. Сперва моргает и поднимает голову, словно пытаясь разобраться, действительно ли я что-то спросила, потом впивается в меня потерянным взглядом, и через несколько мгновений взгляд яснеет, а Стайлз немного успокаивается, но все еще выглядит таким же напряженным. — Порядок, — сдавленно отвечает, выдохнув. — Просто в следующий раз избавь меня от этого, ладно? Его слова больно задевают меня, но стараюсь не подавать виду. Стилински нервно стучит пальцами по рулю: — Я не готов. Мне хочется закричать. Когда? Когда ты будешь готов, и откуда я должна все это знать? Может, через месяц, через год, или вообще никогда? Так когда, Стайлз? Когда ты просто уже примешь все это? Пожалуйста. Я не справляюсь одна. Но он отводит взгляд, и это болью отдается в моей груди. Я разочарованно поджимаю губы, тоже отворачиваясь. Хорошее настроение мгновенно улетучивается, давая разрастись громадной дыре где-то внутри меня. Звонит его телефон, и Стайлз чертыхается, дернувшись, и подносит мобильник к уху. Коротко отвечает на какие-то вопросы, а потом прощается с мамой. Не знала, что он разговаривает с родителями по телефону после всего случившегося, но я так замоталась, что уже мало что замечаю. — Они знают? Стайлз хмурится, но, по крайней мере, не игнорирует мой вопрос: — О том, что сгорел наш дом? Да, конечно. Они хотели выехать в тот же день, но у папы случился сердечный приступ. Они задержатся из-за этого на пару недель, и я уверил их, что у нас все круто. Еще вопросы? — Почему ты так спокойно ко всему этому относишься? Стилински бросает короткий взгляд в мою сторону, вздыхая при виде моего побледневшего лица. Я уже успеваю почувствовать себя глупо из-за затянувшейся паузы, но он вдруг тихо произносит: — К чему? К пожарам, к странным дядькам которые жаждут меня покалечить? — Перестань, — осуждающе смотрю на него и поджимаю губы. — Ты можешь ответить нормально, не пытаясь высмеять все это? Я ведь… Я не знала Мелиссу так долго, как знал ее ты, но даже я ревела из-за нее, ведь она не заслужила такой смерти. И в доме я не жила столько, сколько жил ты, и я просто не понимаю, как ты можешь оставаться таким спокойным. Будто бы тебе плевать. — Может, мне на самом деле плевать? — Стилински приподнимает брови и быстро бросает на меня взгляд, чтобы оценить реакцию. Я растерянно выдавливаю: — Тебе не может быть плевать. Стайлз вдруг останавливает машину посреди пустынной дороги, заворачивая на обочину. В моей голове успевает промелькнуть мысль, что я ему надоела, и он хочет вышвырнуть меня из машины. Я вжимаюсь в спинку сиденья, задерживая дыхание. Парень приподнимает брови, удивляясь моей нервозности, и тяжело вздыхает, разворачиваясь ко мне всем корпусом. — Это всё, — хрипло начинает он, — уже прошло. Прошлое есть прошлое, и мы не можем его исправить. Какой смысл жалеть о нем? Мы существуем в настоящем, а чтобы жить нормально, нужно перестать страдать из-за своих ошибок. Не поддаваться эмоциям, постараться забыть, — Стайлз выпрямляется, вглядываясь в меня. — Понимаешь? — Не совсем, — отвечаю честно. — Я не хочу забывать. Да, я не хочу забывать. В моем прошлом было много плохого, но и хорошего было предостаточно. И я хочу все сохранить в памяти, ведь именно это помогает не наступать повторно на одни и те же грабли, ошибаясь раз за разом. Я не хочу забывать, но воспоминания причиняют мучительную боль. — Как ты… — перед глазами пелена слез, и я часто моргаю. — Как ты справляешься со всем этим? Смотрю на него, ожидая ответа, но Стайлз лишь нажимает на педаль газа, выруливая на дорогу. Стилински хмуро смотрит вперед, на дорогу, и тихо проговаривает: — Я и не справляюсь, Лидия. Никогда не мог.