Неуловимое

I’m only joking — Kongos        Верить в то, что все это — представление, затянувшаяся глупая шутка, перешедшая грань, намного проще, чем кажется со стороны, хотя с этим и можно поспорить. Упрямо он не хотел думать о том, что может умереть от чужих рук прямо сейчас. Куроко, лишь принимая частичку происходящего за правду, все же надеялся на «представление». Он отсчитывал минуты, занятые размышлениями, надеясь, что, вот, пройдет время и его отпустят, посмеются, похлопают по спине и, может, извинятся. Пытаясь вспомнить всех знакомых людей, он намеревался отыскать хотя бы пару отголосков в своей памяти о том, что знает этих людей, но один из парней имеет такую особенность, которая наверняка закралась бы в подкорку. Чем дольше тянулась его безмолвная пытка, тем сильнее наступало на сердце тяжелое чувство отчаяния, что и доступ к кислороду перекрывает; стоит на той же грани, что и страх, заставляющий дышать часто и мыслить бегло. Пытаясь успокоить себя и, в то же время, не показывать вида, что с ним уже все хорошо, Куроко мысленно молился всем богам о спасении. Осматривая свою комнату медленно и внимательно, ощущал себя чужим, непринятым и лишним: казалось, если он и попытается убежать, то обязательно споткнётся обо что-нибудь снова или заплутает в собственном доме, не понимая, куда бежать.       В момент, когда верёвка, натирающая запястья, спала с рук, парень облегченно выдохнул, но стало казаться, что прошло несколько часов, прежде, чем он смог сделать шаг к свободе. Шаг этот был совсем маленьким, но первым и долгожданным. Пришлось потрудиться, чтобы это действие было максимально тихим и не видным отчетливо глазу. Кисе что-то упорно высматривал в окне, вглядываясь в темноту (где-то неподалеку находилась дорога, и он наверняка прислушивался к звукам, чтобы понять, проезжают ли мимо машины). Акаши, тот, чьи следы от пальцев надолго останутся на шее, лёг на его кровать, словно и не происходит сейчас ничего страшного. По виду он кажется довольно раздражённым и изрядно уставшим, делает все на механизме. Каждое движение рук словно прорезает воздух. Конечно, чего же такому, как он, убивающему без раздумий, бояться? Он поднимает руки, словно желает коснуться потолка, на котором приклеены, прямо над кроватью, звёзды. Накапливая свет за долгий день, в темноте они светятся зеленым светом. Маленькие, объемные — так сильно виднеются в темноте. Иногда, смотря на них, легкие мысли посещают голову: они помогают уснуть, помогают погрузиться в воспоминания о беззаботном, моментами, детстве. Акаши, глядя на них, пытался вообще ни о чем не думать — в такой момент желалось быть отвлеченным. Он не думал о том, сколько лет эти наклейки «живут» на потолке, что он собирается делать дальше, после того как встанет с кровати. Был определенный план, и его нужно было только до конца обговорить, и плевать, что «кое-кто» слышит их — тот, кто должен сыграть роль мертвеца, вряд ли остановит их, воспользовавшись информацией. Он лежал и вслушивался в собственное дыхание, стараясь ничего, кроме него, не замечать. Сейджуро знал, что все будет как всегда, пускай и с маленькими погрешностями.

— Нет, прошу вас, остановитесь! Зачем вам это надо?! — Женщина споткнулась на ровном месте, упав на пол. Волосы облепили ее лицо, все тело пробилось потом. Не в силах больше встать на ноги, из которых торчало множество осколков, она кусала в панике губы, все же до последнего надеясь на хороший исход. Кровь ручейками стекала по ее стройным ногам, оставляя полосы на полу. Она пыталась отползти от преследователей, но в какой-то момент все равно уперлась спиной в стенку. Хоть и не осознавала, но силы медленно покидали тело. При обычной жизни она сильно заботилась о себе, тратя большие суммы на поддержание красоты и, можно сказать, молодости. Пребывая в одиночестве, знала только, как думать о себе. Вся жизнь была белой полосой, наполненной везением, дарованным свыше, и было приятно осознавать, что своими руками ты меняешь этого человека, показывая другую сторону жизни. Так часто губила других, так часто пользовалась чужими слабостями в угоду любимой себе — ничто не могло оправдать. — Вам нужны деньги? Я могу дать их вам! Сколько вам нужно?!       Было отвратительно слушать. Кисе пару раз даже зевнул, и стоило только думать — демонстративно или нет: Все нутро так и горело, желая сжечь ту, что так похожа своими поступками на нечисть. Выплеснувшись, огонь поглотил её, стоило только предварительно облить её горючим. Сейджуро чиркнул спичкой. Крича и ударяясь в стенку, пыталась до последнего встать, но собственное тело не слушалось, билось гулко сердце в груди. Вот она — смерть, встречай её, как подобает. Кричи, восхваляй свой конец, который тебе подарили. Человеческое тело затанцевало, стоило огню объять его: треск огня и жуткие предсмертные вопли смешались, создав собой нечто неподражаемое. Языки пламени долго игрались с ней. Прошло немного времени и Рёта обрызгал ее пеной, чтобы потушить огонь. Женщина лежала, расправив руки и ноги — от ее былой красоты не осталось и следа — только тело, сплошь покрытое ожогами, пузырями.

      Почему же тот парень не кричал? Шокирован, впав в ужас, или просто немой? Акаши пошевелил поочередно пальцами, вытягивая кончики вверх. В левом кармане куртки лежала пустая маленькая баночка от прошлого седативного: пришлось потрудиться, чтобы влить ее внутрь. Сейджуро повернул голову вбок и, заметив шевеление, ухмыльнулся. Возможно, вполне возможно, сегодня их ждёт большое веселье. Его сердце заболело. Что же это за странное чувство?       Всё, что происходит, до сих пор кажется таким нереальным. — Красиво, — сказал он, сжав кулак, словно что-то ухватил, как и хотел. Он поднёс к лицу, и смотрел на руку, почти боясь, что то чувство, за которое он зацепился, может пропасть, сбежать и больше не появиться. В комнате пахнет лавандой, лунный свет мягко освещает комнату через закрытое окно — только пару углов остаются темными. Мягкий матрас, постельное белье, пахнущее порошком, тонкий плед и жесткая квадратная подушка. Сейджуро вдруг подумал о том, насколько же по детски выглядят звёзды, что так понравились ему, и что парень, которого они схватили, в его глазах по-особому сверкает. Кисе хмыкнул. Он достал зиповскую зажигалку и вытащил из пачки сигарету. Зажег и закурил, втягивая в себя глубоко. Половину впустил в себя, а другую, подержав во рту какое-то время, выпустил из себя бледным дымом. Они явно что-то выжидали, и, по истечении дальнейших десяти минут, стали что-то предпринимать. Сейджуро, встав с кровати, внезапно почувствовал себя сильно уставшим: подтянувшись на месте, он выдохнул, глядя на пленника, если таковым его можно было назвать — в собственном доме да пленник — смешно же. Маска больше не мешалась — ранее она сильно мешала дышать. Кисе, быстро докурив сигарету, потушил её об подоконник, оставив лежать там же — он оставил черный след на белоснежной поверхности. Тецуе вдруг стало так противно от осознания, что люди, убившие его семью, так презрительно к ним отнеслись. Да, определенно, это была странная мысль, но дом, в котором Тецуя прожил все свои года, в котором царил раньше такой уют и любовь, чистота, хотелось сохранить невредимым. Эти люди испортили его жизнь, сделав окончательно невыносимой. Хотелось сказать «ну же, убивайте», но инстинкт самосохранения никуда не делся и он боролся с желанием умереть. «Живи ради тех, кто умер».       Кисе смотрел вдаль и пытался рассмотреть свет от фар машин, которые могли проезжать в это время мимо, но деревья словно образовали стену. Всё, о чем он думал в данный момент, так это начало игры, которая обещала быть интересной. Ему казалось, что сейчас он слышит буквально каждый шорох, каждую каплю дождя. Не помешало бы достать наушники и включить какую-нибудь незатейливую, расслабляющую мелодию, которая разбавила бы всё это напряжение в воздухе. Его тело слегка подрагивало, и, докурив до конца сигарету, только хмыкнул себе под нос, подмечая, что парень, которого они схватили, необычайно тих — на его месте любой другой визжал бы.       В это же время дождь перешёл в ливень.       Прошло какое-то время прежде, чем они стали обговаривать что да как будет. Напряжение, которое Кисе пытался снять сигаретой с ментолом никуда не исчезло — только возросло. Сняв перчатки с рук, он облегченно выдохнул — руки вспотели — принялся разминать пальцы да так, что до хруста. Крайне не нравилось, что парень, ниже ростом раза в два и слабее, смог дать отпор без всякой подготовки. Прежде никому не удавалось сделать нечто подобное — это было первым разом — обычно все шло гладко; жертва с самого начала делала совсем не то, что нужно, чтобы действительно выжить — чем больше пытаешься сделать, тем больше ошибок свершаешь — на этом они и ловили их. Раздался хруст пальца. Акаши поежился. — Может хватит? Знаешь же, как бесит, — Кисе только посмеялся.       Разговаривали они недолго, но и этого времени хватило сполна, чтобы понять, что Куроко заинтересовал их обоих в той или иной степени. Рыба говорить не умеет, поймать её без сети трудно и вырваться она может в любой момент — Куроко был этой рыбой: за все прошедшее время он не издал ни звука, хоть и пытался вырваться (неудачно, к слову).       Акаши, после разговора, присев на корточки и выпрямив руку, спросил: — Сколько пальцев я показываю?       Правильный ответ, несомненно, «два», но тот, кто принял седативное, не может сказать так. К счастью, или нет, но седативного оказалось недостаточно, как они предполагали. Сейчас разум Куроко был ясен, также чист, как и неиспользованный лист бумаги — пускай и пару минут назад его одолевали шум, размытость и жар. Лекарство словно испарилось из крови Тецу. Не подавая виду, он покачал головой из стороны в сторону, словно не понимая с самого сначала, что за вопрос ему задали. — Сколько. Пальцев? — Спросил еще раз Сейджуро с раздражением, другой рукой крепко вцепившись в плечо. Куроко открыл рот и, попытавшись произнести, надеялся, что его поймут. — Неужели и вправду немой? Что ж, может быть это к лучшему — избавишь нас от лишних криков.       Тецуя сделал медленный кивок и еще раз откинулся спиной на стену, облокотившись и пряча руки за спиной. Упавшую веревку с рук он подмял под себя так, чтоб ее не было видно. Сдерживая дрожь в теле, молился, чтобы никто из них двоих не заметил произошедшего изменения. Уберегла ли его актерская игра? Сложно сказать. Достав из внутреннего кармана складной нож, Сейджуро с размаху всадил его в нижнюю часть туловища. Рёта хотел было возразить, он даже отшатнулся от неожиданности, а Куроко, словно привыкший к боли за малое время, не сразу почувствовал острую боль и понял, что произошло. Он инстинктивно поднёс руки к кровоточащему месту — на футболке проступило багровое пятно, расползающееся все больше и больше. — Думал, не замечу? Беги, пока можешь. У тебя десять секунд.       Куроко захотелось плакать. Отчаяние теперь окончательно схватило его своими когтями, впиваясь в сердце особенно. Он чувствовал, как тёплая кровь стекает по его телу вниз, как пульсирует то место, где был воткнут нож. Зажимая рану рукой, он встал и побежал, не обращая внимания на чёрные огоньки, пляшущие в глазах. — КАКОГО ЧЕРТА? — Прокричал Кисе, толкнув Акаши в сторону. — А ты думал он будет сидеть или лежать по команде, ничего не предпринимая? Неужели ты как был, так и остался таким наивным? А теперь бери в руки нож и делай то, что делаешь всегда.