Малахольная

С того самого дня и началась наша дружба с Олесей. Хотя, пожалуй, называть это дружбой неправильно – настоящие друзья не придумывают мерзких шуток, чтобы унизить друг друга, не смеются над слабостями своих товарищей и не стремятся причинить им боли. По крайней мере, таковы друзья в моём понимании – возможно, многие из нашей компании не согласны с этим. Поначалу шутки ребят носили вполне безобидный характер, и Олеся звонко смеялась вместе с нами над словами Артёма или Максима. Так получилось, что основными заводилами были мальчишки – девочки оставались сторонними наблюдательницами. Может быть, причиной этому извечное женское сострадание к больным и «юродивым», может быть, обычное равнодушие, – Олеся не отличалась ни красотой, ни умом, поэтому не вызывала зависти или восхищения. Правда сейчас, вспоминая прошедшее, я понимаю, что никто из нас не мог бы отнестись к Олесе равнодушно – даже если бы очень хотел. После уроков, если было не очень поздно, и не лил дождь, мы собирались всей компанией и отправлялись в поход по знакомым местам, болтая обо всём и ни о чём. Далеко не каждый день нам встречалась Олеся, но никого это особо не беспокоило – мы умели находить развлечения и без неё. Или нам так казалось – потому что вскоре я обнаружила, что все разговоры ребят так или иначе сводятся к странной девочке. Если её самой не было с нами, то должны были существовать хоть мысли о ней, и очень скоро это правило вышло за рамки прогулок и стало касаться учебных дней. Помнится, мы сидели на уроке алгебры. Людмила Павловна, математичка и по совместительству классный руководитель восьмого «А», не без оснований прозванная нашими острословами «людоедкой», вышла из класса, предварительно загрузив нас огромным количеством примеров. Я усердно строчила в тетради, краем уха прислушиваясь к разговору Димы и Юли-активистки, сидевших позади. Яна, бывшая тогда моей соседкой по парте, развернулась к ним. – О чём базарите? – Про Олесю, – Юлин ответ был ожидаемым. – Я спросила у Димки, кто её родители. – Да я толком не знаю, – замялся тот. – Мать вроде врачом работает, а отец... То ли бизнес у него, то ли ещё что. – Богатые, значит? – хмыкнула Яна. – Чего ж они дочь вылечить не могут? – Ну, Ян, ты даёшь, – возмущённо сказала Юля. – Это же врождённое, и оно не лечится. Она же с рождения такая, да, Дим? – Да я особо не расспрашивал, – протянул тот. – Кажется, да. У меня мама с папой об этом говорили. Помню, мама сказала, что ей со мной повезло. Она меня поздно родила, ей уже за тридцать было. – Значит, Олесю мама тоже поздно родила? – поинтересовалась Юля. – Ну откуда я знаю? – Димка перешёл в наступление. – Если тебе так интересно, сама у её родителей и спроси! – Вот ещё! – она фыркнула. Продолжить разговор не получилось, так как в класс вошла Людмила Павловна и выдала свою обычную фразу: – А вы двое уже всё сделали, раз сидите и болтаете? – и вызвала Юлю к доске. Раз уж зашла речь о Людмиле Павловне, то я хочу сделать лирическое отступление и пропеть хвалебный гимн всем учителям. Хотя, пожалуй, не всем. Только тем, про которых Максим однажды метко сказал, что они «готовят нас ко всем ужасам взрослой жизни». Он был прав: после таких учителей нас вряд ли что-нибудь могло испугать. Например, та же Людмила Павловна. Весь наш класс поражался: почему женщина, так ненавидящая детей, пошла в педагогику? Она одинаково громко кричала и на пятиклашек, едва вкусивших сложности учёбы, и на здоровенных лбов из десятого-одиннадцатого класса, многие из которых были раза в два выше её. Эта женщина могла бы стать героиней анекдотов: именно она сначала предлагала задавать вопросы тем, кто чего-то не понял, а потом обрушивалась на смельчаков с грозным: «Как ты можешь этого не помнить? Иди обратно в пятый класс!» Именно она утверждала, что в её «А» классе идеальные дети, хотя, как мы позднее узнали, их она тоже не щадила. При малейшей ошибке она вспыхивала, взрывалась, повышала голос, и неудивительно, что весь класс возненавидел её. Максим с Артёмом строили планы по нахождению квартиры Людмилы Павловны и завариванию двери в неё (разумеется, дальше планов дело не пошло). А для меня слова «алгебра» и «геометрия» навсегда связаны с этой полнеющей и стареющей женщиной с крашеными волосами и громким, заставляющим дрожать голосом. Ничуть не лучше была и единственная на всю школу биологичка Вера Николаевна. Немолодая, грузная, с коротко стрижеными чёрными волосами и большим носом, она была похожа на ворону. По-хорошему, Вере Николаевне давно пора было на пенсию, но она продолжала работать в школе, и ученики страдали от её старческой рассеянности и забывчивости. Она часто требовала с нас задание, якобы заданное на предыдущем уроке, и никто не мог убедить её в том, что задания не существовало. Она часто устраивала контрольные и проверочные, о которых не предупреждала заранее, – что ж, хорошая подготовка к взрослой жизни! А несправедливые обвинения, придирки буквально ни к чему и однажды брошенная в лицо тетрадь стали почти нормой, – привыкайте, детки, ко взрослой жизни! Родители одной из двух наших Лиз пытались жаловаться, но в результате на голову бедной Лизы (почти по Карамзину!) свалилось ещё больше двоек и придирок. А Виктория Анатольевна, учительница физкультуры! Эхо её голоса разносилось по всему залу, заставляя нас, и без того мёрзнущих в футболках с коротким рукавом, дрожать ещё больше. Кто ещё, кроме неё, мог накричать на перепуганную девочку, которой в голову прилетел мяч, или выставить двойки тем, кого не было на уроке по болезни? О, несправедливость преследовала нас повсюду, – во взрослой жизни не будет легко! Была ещё географичка Елена Анатольевна, на уроках рассказывавшая самые дикие истории и как-то пытавшаяся угостить нас немытым крыжовником (к счастью, у нас она вела всего один год). Был информатик Василий Николаевич, которому было наплевать, чем мы занимаемся на уроках, – однажды, когда он вышел, мальчишки чуть не разнесли кабинет, катаясь на компьютерных креслах. Был риторик... но о нём следует рассказать отдельно. Если всё вышеперечисленное кажется вам набором подростковых обид – значит, так оно и есть. Оправдывая себя, могу сказать только, что я не так сильно страдала от этих «учителей», как другие. Я училась добросовестно, не пропускала уроки кроме как по болезни, вела себя тише воды ниже травы, и мне везло. Зачем я рассказываю вам о плохих учителях? Чтобы вы поняли, что испытывали наши ребята по отношению к Олесе. «Она счастливая, ей не надо ходить в школу, её не унижают перед всем классом, а когда над ней смеются, она не понимает этого и ей тоже весело». Вы скажете, безумие – завидовать умственно отсталой девочке? Так сказала бы и я, но многие наши были другого мнения. Они хотели заставить её испытать боль и унижение, и то, что начиналось как безобидная шутка, очень быстро превратилось в травлю зверя. Вот только зверь не понимал, что его травят, и не пытался убежать. Риторика в тот день была последним уроком, и многие из нас откровенно скучали. Константин Михайлович, широкоплечий брюнет ростом под два метра, учил нас жизни, рассказывал занимательные, по его мнению, истории, лишь изредка вспоминая, что должен обучать нас искусству говорения. Он общался на том же языке, что и большинство наших ребят, и нравился им за это. Их веселили смелые суждения и шутки на грани приличия, а моменты, когда он выходил из себя и со всего маху бил линейкой по столу, заставляли вздрагивать в каком-то весёлом ужасе. В тот день он был в ударе. Обведя класс своими тёмными глазами, поблёскивавшими из-под очков, Константин Михайлович произнёс: – Хотите тест на испорченность? – Даа! – нестройным хором отозвался класс. – Какой орган человеческого тела способен увеличиваться в пять раз? Не знаю, какого эффекта он хотел добиться. Если абсолютной тишины, то у него получилось. Правда, ненадолго. Я как раз успела вспомнить фразу «Каждый воспринимает мир в меру своей испорченности». Видимо, все наши ребята, включая меня, были очень испорченными людьми. Потом нерешительно прозвучал первый вариант ответа – от Максима: – Мозг? Константин Михайлович покачал головой, с явным удовольствием наблюдая за нашими задумчивыми лицами. – Желудок? – это было очень логичное предположение, если учитывать, что его сделал Артём. – Не-а. – Лёгкое? – вскинулась Яна. – Одно? А второе не увеличивается? – Константин Михайлович ехидно усмехнулся. – Ах да... – она сникла. – Кишечник? – подал голос Дима. – Нет. – Сердце? – подняла руку наша активистка Юля. – Печень? – одновременно с ней предположила Юля-рокерша. – Не-а. Не сердце и не печень. – Мозг? – запоздало крикнул кто-то с задних парт. – Было уже! Нет, не мозг. Гул голосов постепенно нарастал – всё выше, выше, докатился до критической точки, рассыпался и затих. Вариантов больше не осталось, и Артём спросил, заискивающе заглядывая в глаза риторику: – Ну скажите, что это? – Язык! – торжествующе объявил Константин Михайлович. И, услышав наше недовольное и разочарованное «Ааа», прокатившееся по рядам, добавил фразу, ради которой это всё и затевалось: – А вы о чём подумали? И тут грянул смех – нахлынул густой волной, не оставляя равнодушным никого, смех, в котором смешивались нотки облегчения и стыда. Мы смеялись сами над собой, а Константин Михайлович смеялся над нами, поблёскивая глазами и стёклами очков. И всем было весело, и в этот момент риторик нравился всем – даже мне. Увы, это было ненадолго. *** В тот день наша компания вновь вышла прогуляться в полном составе. Ребята бурно обсуждали прошедший урок, перебрасывались шутками, топали по лужам, разбивая затянувшую их корочку льда. Как-то незаметно похолодало, по ночам стояли заморозки и изредка выпадал снег, сентябрь сменился октябрём, а красные, оранжевые и жёлтые листья, так радовавшие глаз, пожухли, окрасились в одинаковый коричневый цвет и упали на землю. Именно по этим листьям сейчас и шагала наша компания, нарочно вскидывая их ногами и громко шурша. Я не помню, как получилось, что за нами увязался Никита. Он был отъявленным хулиганом, грозой школы и позорным пятном на классе, учился из рук вон плохо, но некоторым из наших нравились его лихость и напускная дерзость. Как-то забылись прошлые его подвиги: стрельба комочками жёваной бумаги по одноклассникам, земля, взятая из цветочного горшка и совершенно случайно попавшая в принтер, мяч, едва не сломавший дверь мужской раздевалки, и тому подобные «мелочи». Мальчикам казалось «крутым» то, что Никита за глаза называл всех учительниц «бабками», матерился, не стыдясь этого, пару раз задирал юбки одноклассницам (за что однажды получил портфелем по голове и немного притих). Внешне он, надо заметить, был хорош собой: высокий, стройный, с чёрными глазами и волосами, длинными ресницами и вечной шкодливой улыбкой, в которой было что-то кошачье. Говорят, в него порой влюблялись девчонки из младших классов. Обычно такие истории заканчиваются тем, что дерзкий хулиган (вроде Никиты) и приличная отличница (вроде меня) понимают, что друг без друга жить не могут, и образуют вполне счастливую пару. «И жили они долго и счастливо...» Вот только это не сказка и не сладкий до тошноты подростковый роман. Это жизнь, а в жизни никакого «долго и счастливо» не бывает. И если бы я знала, к чему приведёт появление Никиты в нашей компании, я бы помешала ему. По крайней мере, этим я пытаюсь себя утешать. И уж теперь-то я точно в него не влюблюсь. Я даже убить его не могу, хоть и очень хочу. Но стоп. Я опять забегаю вперёд. *** В тот день мы снова забрели во двор Диминого дома и расположились на скамейках. Мальчики выкатили откуда-то из кустов помятый футбольный мяч и с увлечением принялись гонять его – Максим, Дима и Вадим против Артёма, Никиты и Влада, девочки изображали черлидерш, подпрыгивая, чтобы согреться. Вадим постоянно мазал, поскальзывался и чертыхался, Артём злился и бил в сетку, которой была огорожена площадка, Дима юлил и петлял, запутывая противника. Максим и Влад перебрасывались насмешками, Никита изображал из себя виртуоза футбола. Щёки у них раскраснелись, куртки расстегнулись, ботинки были измазаны землёй. Мы, девочки, топтались вокруг, и всем было весело. Нашу новую знакомую первой заметила Даша. Она пихнула в бок Аню, обнимавшуюся с тихоней Юлей, и сказала: – Девочки, к нам Олеся идёт. – Где? – к ней живо повернулась вторая Юля. Марина и Яна, уплетавшие шоколад на скамейке, не проявили особого интереса. – Да вот же, вот! – Даша запрыгала и замахала обеими руками. – Олеся, мы здесь! Из-за деревьев и впрямь показалась высокая нескладная фигура, замотанная в длинную тёплую куртку болотно-зелёного цвета. Олеся подошла и остановилась, робко поглядывая на нас. – Привет, – девочки помахали ей. – Привет, – она заправила волосы за уши и с интересом посмотрела на мальчиков, которые гоняли мяч, забыв обо всём на свете, и даже не заметили её прихода. – О, Олеся пришла! Привет! – Настя, обходившая вокруг площадки, чтобы хоть как-то согреться, вернулась к нам. – Тебе не холодно без шапки? – Нет, – Олеся смешным жестом потрогала уши – как будто желала убедиться, что они всё ещё на месте. Потом она посмотрела на нас, округлила глаза и сказала шёпотом, словно это была страшная тайна: – Я шапку потеряла. – Какая жалость, – в голосе Марины не было ни капли тепла или сочувствия. – Она, наверное, была очень дорогая? – Ага, – Олеся улыбнулась растерянно и смущённо – она всегда так улыбалась, когда не знала, что ответить. За несколько встреч мы успели чуть-чуть изучить её привычки. – Вижу, ты расплела косички, – заметила Юля, глядя на растрёпанные ветром русые пряди. Действительно, предыдущие разы Олеся щеголяла разноцветными «змейками», вызывая смех у Артёма, неизменно вспоминавшего шутку про Медузу Горгону. – Мама сказала, что хватит, – и Олеся тем же смешным жестом потрогала волосы. Потом она удивлённо посмотрела на Настю: – Ты почему дрожишь? – Холодно, – Настя постучала каблуком по земле. И тут Олеся сделала удивительную в своей простоте вещь – подошла и обняла Настю. Просто протянула руки и прижала её к себе крепко-крепко, как мать прижимает к груди младенца. Настя вся просто расцвела от улыбки и тоже обняла Олесю. Так мы узнали, что Олеся не боится людских прикосновений. В это время кто-то из мальчишек – кажется, это был Максим, – пнул мяч с такой силой, что он ударился в сетку, отрикошетил и отлетел к противоположной стороне площадки. Удар был сильный – неудивительно, что Олеся дёрнулась, испуганно вскрикнула и отшатнулась, выпустив Настю. И только тогда наши футболисты её заметили. – О, Олеся! – они покинули площадку и окружили её. Только Никита остался наблюдать, лениво попинывая мяч. Я видела, как он что-то спросил у Димы и склонился к нему, выслушивая ответ. – Как дела? Что нового? – поинтересовался Максим. – Ничего. Всё хорошо, – Олеся часто моргала и оглядывалась, словно ища кого-то. Вдруг её лицо просветлело – я проследила за её взглядом и поняла, что она смотрит на Вадима. Тот тоже заметил этот взгляд и помахал девочке, но она подошла к нему и, ласково улыбаясь, протянула руку. – Это уже целый ритуал, – фыркнул Артём, глядя на Олесю и Вадима, пожимающих друг другу руки. – Хочешь шоколадку? – Влад распечатал батончик – кажется, это был «Сникерс» или «Марс». – Только не бросай её, как тогда, ладно? – Ага. Только, – Олеся вдруг побледнела, – мне нельзя есть на улице. И брать еду у чужих тоже нельзя. – Мы не чужие, – похоже, Влад действительно обиделся. – Мы твои друзья. Ты думаешь, мы отравить тебя хотим? – Нет, – она ещё больше побледнела и отступила чуть назад, точно готовилась убежать. – Влад, может, она не хочет, – недовольным тоном заметила Аня. – Зачем её заставлять? – Я не заставляю, – он нахмурился ещё сильнее. – Я просто хотел угостить... по-братски. Он мне моего младшего брата напоминает. – Он что, тоже того? – Никита, непонятно как оказавшийся рядом, покрутил пальцем у виска. – Иди ты, – Влад пихнул его локтем. – Он просто маленький. – А она разве маленькая? Вон какая лошадь здоровая, – Никита ухмыльнулся. – Иди отсюда, – Влад покраснел и повернулся к Олесе. – Так что, будешь батончик? Олесе явно хотелось сладкого – она непроизвольно облизнулась, сделала несколько шагов вперёд и уже протянула руку, но тут её остановил Артём. – Подожди, – он взял у Влада батончик. – Сейчас я задам тебе вопрос. Если ты ответишь, то получишь шоколад. Идёт? – Ага, – Олеся кивнула. – Какая часть человеческого тела способна увеличиваться в шесть раз? – В пять, – поправила его Марина. – Какая разница, – отмахнулся он. Лицо у Олеси стало такое, что я решила, будто она совсем не поняла смысл вопроса. Спросите первоклассника о квантовой физике – примерно так же он будет на вас смотреть. Глаза широко распахнуты, глядят с недоумением, рот полуоткрыт, а в сероватой синеве ни одной мысли. Мне стало жалко Олесю, и я уже готова была отобрать у Артёма шоколад и отдать ей – клянусь, я бы сделала это! Но тут девочка оглядела своё тело и тихо произнесла: – Нога? – Надо же, понимает! – удивился Дима. – Выше, бери выше! – подсказал Максим. – Рука? – она осмотрела свои собственные руки, как будто они могли удлиниться прямо сейчас. – Ещё выше! – Голова? – Ну ты даёшь! – Артём не выдержал и заржал. – Разве у тебя голова увеличивается в пять раз? – В шесть же... – растерянно прошептала Олеся. – Может, не у меня, так у других. Артём продолжал хохотать, не обращая никакого внимания на её фразу. Максим подбадривающе улыбался, Марина поджимала губы, Юля-активистка явно сердилась, а мне становилось прямо тошно. Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы не вмешался Вадим. – Язык! – произнёс он так громко, что по двору разнеслось лёгкое эхо. – Давай, – он протянул ладонь, и Артём с неохотой положил в неё батончик. – Отбираешь еду у бедной больной девочки? – съязвил он. – Не-а, – Вадим спокойно подошёл к Олесе и протянул ей лакомство. – Держи. – Но я же не ответила, – она отступила и спрятала руки за спину. – Держи, говорю, это подарок! – он настойчиво протягивал батончик. Наконец Олеся осторожно взяла его, развернула, откусила... Всё лицо её снова засветилось, да так, что некоторые из наших засмеялись. – Вкусно? – спросил Вадим. – Очень, – ответила она, а потом сделала вещь, удивившую нас больше объятий: взяла и протянула надкушенный батончик Вадиму. Он, конечно же, поспешно отказался, а мальчишки опять заржали. А я поняла, что Олеся умеет делиться.