Малахольная

В течение следующей недели мы ещё несколько раз встречали Олесю, и каждый раз был похож на предыдущий. Мы болтали и смеялись, мальчики беззлобно (пока беззлобно!) подшучивали над ней, а она ласково и смущённо улыбалась. Не знаю, какие чувства она вызывала у других, но мне она казалась маленькой девочкой – дружелюбной и приветливой, и мне хотелось пожалеть её, согреть, помочь... Впрочем, я опять обеляю себя. Не я одна относилась к ней так – Настя, обе Юли, Влад, Дима и Вадим тоже были добры к ней. Марине, Яне и Даше с и Аней, по-моему, было всё равно, Артём и Максим не замечали грань, где кончается шутка и начинается насмешка, а вот Никита... Он был из тех, для кого обидеть слабого и пнуть лежащего – в порядке вещей. Пока что он прислушивался, присматривался, выжидал, – но очень скоро это ожидание превратилось в действие. В тот день всё началось с мелочи (всё на свете начинается с мелочи!). Риторика по расписанию шла последним уроком, за окном было тусклое серое небо, мы заскучали, и кое-кто решил развлечь себя разговором. В конце концов, риторика – это же искусство произносить речи! Именно так решила Марина и начала что-то оживлённо обсуждать со своей соседкой по парте, одной из трёх Насть. Тогда я не осмелилась спросить её, но мне до сих пор интересно – не Олесю ли они обсуждали? Константин Михайлович был великим психологом – он знал, что неожиданность – самая важная составляющая испуга. Поэтому с его стороны не было ни грозных покашливаний, ни строгих предупреждений – просто один-два взгляда из-под очков, а потом... Потом он быстрым, почти неуловимым жестом протянул руку, схватил ключи от кабинета и запустил их в сторону болтушек. Связка звонко ударилась в стену над самой головой Марины и брякнулась на пол. Не только девочки – весь класс подскочил от испуга и затих. Наступила напряжённая тишина. – А теперь подними их и принеси мне! – громовым голосом скомандовал Константин Михайлович. Что бы вы сделали на месте Марины? Послали его к чёрту? Запустили бы ключи обратно и выбежали из класса, давясь слезами? Обещали бы пожаловаться родителям? Притворились бы, что ничего не слышали? Неизвестно, какие мысли пришли в голову Марины, но она поступила как приличная пай-девочка – с ледяным выражением лица встала, подняла ключи, отнесла к столу и вернулась на своё место. И лишь тогда закрыла лицо руками и тихо, почти беззвучно зарыдала. Возможно, этим бы всё и закончилось, если бы Константин Михайлович не решил добить упавшего. – И нечего реветь! – громогласно заявил он. – В следующий раз за болтовню поставлю двойку в журнал! Все подавленно молчали, лишь Марина изо всех сил сдерживала всхлипывания, а Настя осторожно гладила её по волосам. Последние пять минут урока протекли в жутком, неестественном молчании. Когда мы уже толпились в раздевалке, натягивая шапки, застёгивая куртки и переодевая обувь, я краем уха уловила слова Артёма – кажется, он обращался к кому-то из девочек: – Она сама виновата. Нечего было болтать. В ответ прозвучала какая-то возмущённая фраза, а всхлипывания стали сильнее. Я поспешно отвернулась и задумалась: а как бы поступила я на месте Константина Михайловича? С одной стороны, Артём прав: Марина действительно виновата, и свою вину она лишний раз подтвердила, беспрекословно выполнив требование нашего «учителя». С другой стороны, он мог её серьёзно покалечить, попав ключами, например, в глаз. С третьей стороны, я никогда не любила Марину и в душе испытывала некое злорадство. С четвёртой, ведь могли быть и другие способы приструнить девочек – сделать им замечание, повысить голос... Но не кидаться же! В общем, эта сцена оставила у меня в душе чувство неприязни, и, забегая вперёд, могу сказать, что не у одной меня. Должно быть, все наши дома рассказали о произошедшем. Возможно, они рассказывали родителям все истории про Константина Михайловича – с ужасом, как я, или с восторгом и смехом. Но родители сделали выводы и кинулись к директору, а та, в свою очередь, тоже сделала выводы. Константин Михайлович ушёл из школы после первого полугодия. *** Возможно, в этот день всё могло бы пойти иначе, если бы Марина в расстроенных чувствах поехала домой. Но она, вытирая покрасневшие глаза и поспешно высмаркиваясь, заявила, что пойдёт с нами, и никто ей не возразил. День был холодный и сырой, дул ветер, поэтому прогулка не могла затянуться. Вся наша компания достаточно быстрым шагом направлялась в Димин двор – натягивались капюшоны, надевались перчатки, потуже запахивались куртки. Красавица Настя обнимала Марину – с последней можно было писать «Алёнушку у пруда», столько в ней было печали. Максим и Никита, опять увязавшийся за нами, увлечённо пинали друг другу маленький камушек. Вадим завязал нижнюю часть лица шарфом и веселил нас, изображая воина-ниндзя. Во дворе нас ждал сюрприз – Олеся в своей болотно-зелёной куртке яростно раскачивалась на качелях. Заметив нас, она радостно заулыбалась, помахала рукой и соскочила на лету, приземлившись обеими ногами прямо в лужу. Во все стороны полетели брызги, тёмные штаны Олеси оказались запачканы, но это её не смутило – она зашагала к нам, продолжая улыбаться. – Привет! – Настя выпустила Марину, и они с Олесей крепко обнялись. – Привет, привет, – девочка заглядывала каждому из нас в лицо, пожимала руки, смеялась и кивала головой. – Я вас ждала. – Ты не замёрзла? – удивлённо спросил Влад. – Нет, – она развела руки в стороны, будто собиралась взлететь. – У меня куртка тёплая. – А на качелях не холодно качаться? – продолжал допытываться Влад. – Нет, – она замотала головой так же активно, как до этого кивала. – Влад, ты чего о ней так заботишься? Влюбился, что ли? – поддел его Максим. – Влюбился! – одна мысль о том, что кто-то может влюбиться в Олесю, показалась Артёму такой смешной, что он радостно заржал. – Да ну вас! – беззлобно отозвался Влад. – Кто-то же должен о ней заботиться! – У неё родители есть, – вмешалась активистка Юля. – Пусть они и заботятся. – Плохо заботятся, если она без шапки гуляет, – заметил Влад. – Так она потеряла шапку! – вспомнил Максим. – Ну и что? У меня вот брат тоже как-то шапку потерял, так я ему свою отдал. – Ну так и ей отдай, в чём проблема? – У меня нет шапки. Я закалённый, я и без шапки могу, – Влад потрогал свои короткие волосы. Пока они занимались «шапочным разбором», Олеся, окружённая девочками, весело болтала. Странно называть «болтовнёй» столь медленную речь с растягиванием слов, но мне Олесина манера говорить уже не казалась странной, да и другие, кажется, привыкли. Я подошла чуть ближе к девочкам и засунула руки в карманы – как назло, забыла взять перчатки, а во второй половине дня похолодало. – Скажи, тебе не скучно качаться целыми днями? – спросила Настя, поправляя волосы под капюшоном. – Нет! – и без того большие глаза Олеси стали совсем бездонными. – Это же здорово! Я качаюсь, придумываю разные истории, вижу разные картинки... – Какие картинки? – заинтересовалась Яна. – Из моих историй. Их на самом деле нет, но я их вижу. А ещё, – лицо Олеси осветилось уже знакомой улыбкой, – когда я на качелях, мне кажется, что я летаю. Отпущу руки – и они как крылья, а я как большая-большая птица. Здорово, правда? – А не боишься руки отпускать? – подала голос Даша. – Вдруг упадёшь? – Я уже падала, – безмятежно заметила Олеся. – Один раз зимой, на снег – это было не больно. А другой раз летом, на траву – ударилась головой, а сзади ещё качелей стукнуло. Мама с папой ругались, говорили, что больше гулять не пустят. Голову зелёнкой мазали, – она снова улыбнулась. – Было больно, но я не плакала. – Кажется, я придумала новую фразу, – негромко сказала Яна. – Когда человек себя странно ведёт, можно сказать, что он «качелей стукнутый». – Качелями, – поправила я, но меня никто не услышал – все, в том числе и Олеся, громко рассмеялись. Смех привлёк внимание мальчишек, и они подошли поближе, жадно вслушиваясь в разговор. – О чём базарите? – поинтересовался Артём. – О качелях, – ответила Юля. – Качели – это хорошо, – заметил Максим, садясь на них. – Я раньше любил качаться – когда маленький был. Потом, когда в школу пошёл, уже скучно стало. Сидишь, мотаешься туда-сюда, пока голова не заболит... – Олеся, а ты читать любишь? – Настя тем временем продолжала расспросы. – Ага, – та неуверенно улыбнулась. – Меня мама с папой учили. Я и писать могу... чуть-чуть, но мама говорит, что я делаю ошибки. И ещё я рисовать люблю, и немного танцую, – она даже покраснела, произнося это. – Да ты талант! – усмехнулся Максим. – Правда? – она могла не знать слова «талант», но положительную интонацию уловила. – Спасибо. – А что ты читать любишь? – вступила Даша. – Сказки, – лицо Олеси сделалось мечтательным. – Я много сказок прочла. – «Колобок»? «Репку?» «Царевну-лягушку?» – спросил Артём, и мне послышались в его голосе нотки издёвки. – Да. И ещё про Щелкунчика, и про пять сестёр, и про Вирьаву – царицу леса, и про песню Эльби, – она заговорила ещё медленнее, стараясь безошибочно произнести трудные названия. – Ух ты! Я таких даже и не слышала! – восхитилась Юля. – Я могу дать почитать, хочешь? – робко предложила Олеся и тронула Юлю за рукав. – У меня дома есть. – Ой нет, пожалуй, мне времени не хватит, – засмеялась Юлия. – У меня ведь ещё уроки. Для Олеси слово «уроки», видимо, обозначало что-то суперстрашное и сверхсекретное, – она отступила и посмотрела на Юлю, как мне показалось, с почтением. Впрочем, улавливать настроение нашей подруги по выражению её лица, почти всегда бездумно улыбавшегося, было занятием сложным, и я, возможно, часто выдавала желаемое за действительное. Олеся обвела всю нашу компанию взглядом и наткнулась на Марину – та в гордом одиночестве сидела на скамейке, поплотнее запахнув куртку и всё ещё переживая из-за истории с ключами. Может, Олеся и не понимала всего происходящего вокруг неё, не понимала даже многообразия и сложности запутанной паутины человеческих отношений, но она была чуткой и остро ощущала чужие эмоции – особенно отрицательные. Поэтому нет ничего удивительного в том, что она подошла к Марине, присела рядом и заглянула ей в глаза. – Что с тобой? Ты плакала? – Ничего, – Марина из печальной Алёнушки вновь превратилась в ледяную деву и отвернулась, поджав тонкие губы. – Её один человек обидел, – отозвался Максим, и Олеся живо повернулась к нему. – Кто? – Учитель один, из нашей школы. – А зачем? – на ясном лице Олеси появилась тревога. – Он же учитель, учителя же хорошие и добрые, мне мама рассказывала... Артём на этих словах опять заржал, кое-кто из девочек захихикал, но Олеся не обратила на них внимания – она пристально вглядывалась в Максима, и мне даже почудился проблеск разумной мысли в её глазах. Она действительно пыталась понять – как это так могут существовать плохие учителя, обижающие учеников? – Она болтала на уроке, – Максим, как и все мы, с интересом наблюдал за Олесей. Её брови, широкие и тёмные, поднялись высоко вверх, а взгляд снова опустел, – сказанное было явно за гранью её понимания. – Ну пусть... Пусть она извинится, скажет, что больше так не будет. А он пусть тоже извинится и больше не будет её обижать, – с убийственной серьёзностью произнесла Олеся. В этих словах не было ни капли лжи или сомнения – она и правда верила, что нашла хороший и простой выход из положения, и теперь радостно улыбалась, глядя на нас. А мы... нет, не «мы», потому что я больше не относилась к «их» числу. Именно в этот момент я особо остро и ярко ощутила свою несхожесть со всей компанией, увидела лежащую между нами пропасть и поняла, что никогда у меня не было с «ними» ничего общего. Я быстро посмотрела на Вадима, наши глаза встретились, – и я поняла, что он испытывает в точности то же, что и я. И тут я окончательно влюбилась. А «они» смеялись, – звонко и громко, как лошади, визгливо и подхихикивающе, как стая гиен, их забавлял дурацкий, на их взгляд, ответ Олеси, её лицо, с которого ещё не сошла улыбка, но оно уже печально вытянулось, сгорбленная фигура Марины и слёзы отчаяния, блестящие в её глазах. Марина не смеялась, но она была не с «нами» и не с «ними» – она была сама по себе, одинокая и разозлённая. Она что-то прошептала, и я отчётливо прочитала по губам одно-единственное слово. «Дура». Потом смех немного утих, Олеся успокоилась, а Марина лёгким незаметным движением вытерла глаза и «надела» свою привычную улыбку – тонкую и фальшивую, не затрагивающую глаз, остававшихся пустыми и холодными. Повернувшись к Олесе, она ласково осведомилась: – А почему ты ходишь в такой куртке? Олеся захлопала ресницами – вопрос её явно ошеломил. Она помолчала, ощупывая свою одежду, и наконец нерешительно ответила: – Она тёплая... И зелёная. Я люблю зелёный. – Как? – Марина изобразила величайшее изумление. – Но разве ты не знаешь, что ходить в таких куртках сейчас не модно и не стильно? Болотный цвет уже вышел из моды, сменившись... – она немого помолчала, раздумывая, – цветом раздавленной клюквы. Вот как у меня, – Марина указала на свою ярко-розовую куртку. Вряд ли Олеся поняла хотя бы половину сказанного, но она совершенно ясно ощутила неприязненно-насмешливый тон и вся сжалась, как будто её окатили ледяной водой. Глаза её с испугом смотрели на нас, точно ожидая поддержки, но все молчали. У кого-то из наш... из «них» на лицах даже промелькнули улыбки. – И шапка. Сейчас же неприлично ходить без шапки! – безжалостно продолжала Марина. Олеся сжалась ещё больше, словно пытаясь стать незаметной, и пролепетала: – Но я потеряла шапку... – Так ты ещё и не хозяйственная! – торжествующе заключила Марина. – Как мы можем с тобой такой дружить? – Я не знаю... – А что-нибудь ты знаешь? – Я не понимаю, – в глазах Олеси заблестели слёзы. – Зачем ты так... Я же ничего плохого не делала! – она растерянно оглядывалась в поисках защиты, пыталась заглянуть каждому в глаза, а Марина сидела с гордым видом, накручивая на палец конец своей длинной тёмной косы. Наконец Олеся опустила голову и прошептала: – Если я вам не нравлюсь, я уйду... И тут, в самый последний момент, помощь пришла оттуда, откуда её и ждала перепуганная Олеся. Вадим вышел вперёд, откашлялся и заявил, отчаянно бледнея: – Оставайся! Никто тебя не гонит! А ты, Марина, – он побледнел ещё больше, голос его дрогнул, – прекрати это всё! Ты ведёшь себя просто как... – Как кто? Ну как кто? – Марина поднялась со скамейки. – Как свинья! – выдохнул он. – Если тебе за дело влетело от риторика, нечего срываться на беззащитной девочке! – Правильно! – громко поддержала его Юлия. – Марин, ты что-то совсем уже! – Да она же не понимает ничего! – Марина махнула рукой в сторону пятившейся Олеси. – Она даже обидеться не может! – Может, ещё как может! – горячо возразил Вадим. – Она права, она тебе ничего плохого не сделала, а ты... ты просто вымещаешь на ней своё плохое настроение! – Ой-ой-ой, можно подумать, ты тут самый умный, – Марина поджала губы. – Умнее тебя, – зло отозвался он. – Мы же вроде хотели заботиться обо Олесе, а не обижать её, да, ребята? Ребята нестройно зашумели. Марина пнула пустую банку, валявшуюся на земле, и фыркнула. – Какие все добренькие, аж тошно. Ну и заботьтесь сколько влезет. Мне, например, неохота нянчиться с умственно отсталой девкой, когда у меня алгебра не сделана. Посмотрю, насколько вас хватит. Она развернулась и зашагала прочь, нарочно шурша листьями. Все мы смотрели ей вслед, кто-то с вызовом, кто-то тоскливо, печально покачивая головой, Артём усмехался, Вадим кусал губы, а я, признаюсь, порадовалась, что больше Марина в нашей компании не появится. Ну вот, опять я говорю «нашей». Когда звук шагов Марины затих вдали, Вадим повернулся к Олесе – она сидела на земле, закрыв лицо руками и заткнув уши, и тихонько покачивалась из стороны в сторону. Вадим осторожно потряс её за плечо – она вздрогнула и выпрямилась, убрав руки. – Всё хорошо, она ушла. Больше тебя никто не обидит. – Вы её прогнали? – Олеся всхлипнула. – Нет, она сама ушла, – он протянул руку, помогая ей подняться. – Почему она так говорила? – Олеся стёрла рукавом слёзы и уселась на скамейку. – Она просто разозлилась на того учителя и решила выместить злость на тебе, вот и всё. Тише, не надо плакать, – не обращая внимания на смешки, Вадим бережно провёл ладонью по волосам Олеси. – А разве так бывает? – шёпотом спросила девочка. – Человек злится на одного, а говорит плохое другому. Это же неправильно... – В жизни много неправильного, – с другой стороны на скамью села Юлия. – Скажи, вот ты часто на кого-нибудь злишься? – Я? – Олеся помотала головой. – Я никогда не злюсь. – Да ладно? Неужели? – Правда-правда! Разговор мог бы принять интересное направление, но тут всё испортил Никита. Совершенно не замеченный никем из нас, он отошёл к футбольной площадке, отыскал помятый мяч, чуть-чуть погонял его, а потом повернулся к нам и со всего маху пнул мяч, направив его в борт площадки. Бедная старая железная сетка заскрипела и даже чуть прогнулась от удара, а все мы подскочили от страха – совсем как в школе, когда Константин Михайлович запустил ключами в Марину. Что касается Олеси, то она вскрикнула, подскочила и пустилась бежать, неуклюже выбрасывая ноги, – куда только девалась её обычная медлительность? Странно, но никому не пришло в голову её догнать – все обрушились на Никиту. – Ну и нафига ты это сделал? Что, совсем мозгов нет, а? – хрипло кричал Максим, растеряв всяческое спокойствие. – Ты её специально спугнул, специально! – наступал на нарушителя спокойствия Вадим. – У меня чуть сердце не выскочило! – возмущалась Юлия. – Да мне просто скучно стало! Вы тут с этой сумасшедшей возитесь, а мне мяч погонять охота! – оправдывался Никита, явно не чувствовавший себя виноватым. Крики и ругань нарастали в геометрической прогрессии. Пару раз уже прозвучал мат, мелькнули кулаки, но тут над двором пронёсся удивительно спокойный голос Яны: – Э, ребзя, по домам не пора? А то у меня скоро уши в сосульки превратятся! Это подействовало. Негромко, но уже не так зло переругиваясь, бормоча что-то о холоде и трудных домашних заданиях, все мы один за другим потянулись домой.