Малахольная

Ещё несколько дней после истории с зажигалкой меня мучила совесть. «Если бы я заступилась за Юлю на алгебре, она не была бы так расстроена, пошла бы с нами во двор и сумела бы остановить Никиту», – примерно такие мысли посещали меня. Но Юлия меня ни в чём не упрекнула, и я постепенно стала меньше ощущать свою вину. «В конце-то концов, почему я должна защищать её перед Людмилой Павловной? Я ведь ей даже не подруга! Если она такая умная, то пусть сама себя защищает!» С Никитой было ещё хуже – главным образом потому, что никто из ребят уже не винил его в случившемся с Олесей. На следующий день после неудачного розыгрыша Артём и Максим расспросили нас с Вадимом о состоянии Олеси и, узнав, что она цела и благополучно добралась до дома, передали эту весть остальным. И тут я начала понимать, что никто, кроме нас с Вадимом, не считает этот розыгрыш неудачным. Конечно, в адрес Никиты то и дело звучало «придурок», «садист», «извращенец» и другие, менее цензурные слова, но дальше слов дело не шло. Сейчас я сама не могу сказать, чего я ожидала. Что ребята побьют Никиту? Объявят ему бойкот? Запретят ему приближаться к Олесе? Глупо и почти невыполнимо в реальной жизни. Но я была наивной девочкой, начитавшейся советских книжек вроде «Тимура и его команды», и верила в добро, наказанных злодеев и счастливые концы. Вот только ни в одной прочитанной мною книжке не написали, что добра изначально неизмеримо меньше, чем зла. Что верят в добро только дурочки вроде меня или Олеси. Что злодеи чувствуют себя правыми, и их тоже считают правыми. А счастливых концов не бывает. Совсем. *** Вскоре после происшествия с зажигалкой остатки нашей компании обсуждали Олесю в классе. Не знаю почему, но разговоры о ней не покидали круга школьной компании – как выяснилось позже, никто из нас, в том числе и я, не рассказывали о странной девочке ни родителям, ни внешкольным друзьям, ни тем более учителям. Олеся была нашей маленькой (всего-то сто семьдесят сантиметров ростом!) тайной, как мы были её личным секретом. До самого конца всей этой истории её родители так и не узнали о «дружбе» своей дочери с компанией восьмиклассников. – Как вы думаете, она одна у родителей? – вещал Максим, с ногами забравшись на подоконник. – Или братья-сёстры есть? – Кажется, одна, – неуверенно протянул Дима. – Вряд ли они с такой дочерью ещё кого-нибудь потянут. – Ну не скажи, – возразила Юлия. – Вот я читала про семьи, в которых своих детей двое-трое, а они ещё приёмных берут, с ДЦП, аутизмом или ещё чем-нибудь. – Сумасшедшие, – выдал свой вердикт Артём. – А я где-то читал статью, в которой сказано, что все больные дети... ну, больные, как Олеся, я имею в виду, – просто ошибка природы, а пытаться их вылечить, заботиться о них – это вроде как идти против природы. Ну там, естественный отбор, выживает сильнейший и так далее... – протянул Максим. «Сам ты ошибка природы!» – чуть было не крикнула я, но меня опередила Юлия. – Бред какой-то! – горячо заявила она. – Не знаю, кто это писал, но он просто дурак какой-то! Что ж, больные дети уже не люди, да? И инвалиды тогда тоже ошибка природы? Их не лечить? А может, он их вообще расстреливать предлагает? – Юль, не кипятись, – охладил её Дима. – Да что ты на меня накинулась? – воскликнул Максим. – Это же не я написал! Я эту статью давно читал, не помню где, сейчас просто к слову пришлось! Какая ты нервная! – Вот что учёба с людьми делает! – Артём опять заржал. – Нет, ну ладно, ребёнок такой, как Олеся, – тихо сказала Аня. – А если он совсем ничего не может? Просто сидит и пускает слюни... Артём, не смейся! Что с таким ребёнком делать? – Ты его что, убивать предлагаешь? – вспылила Даша. – Нет! – Аня замахала руками. – Просто... есть вот матери, которые отказываются от собственных детей, и их все осуждают... А если ребёнок всю жизнь, как младенец, – тебе его всю жизнь на себе тащить? – Курить не надо, пить и попу морозить, – авторитетно заявила Даша. – Тогда и дети нормальные будут. – Даша прям специалист, – поддел её Максим. – Вот это ты сейчас смеёшься, а потом, лет через десять, когда у тебя будут собственные дети... – Ребят! – подала голос Настя. – Я тут подумала... А у Олеси не может быть детей, да? Всего одна простая фраза – но как она подействовала на нас всех! Казалось бы, тринадцати-четырнадцатилетние подростки не должны задумываться о таких вещах, как продолжение рода, – по крайней мере, не слишком серьёзно. Но все ребята замолчали, и я увидела, как их головы поворачиваются ко мне, – «мозгу» компании. Наконец, Настя озвучила вопрос: – Лен, ты не знаешь? – Ну... Насколько я представляю, у таких, как Олеся, отклонения только в мозгу, а тело развивается нормально, – нерешительно ответила я. – То есть, физически она способна иметь детей. Какими они родятся – другой вопрос. – Да кто захочет с ней спать? – фыркнул Артём. Не знаю, как другие, но я от этой фразы испытала отвращение – прямо мурашки по коже пробежали. Настя поникла, Юля помрачнела, Дима нахмурился. На некоторое время мы все замолчали – какой-то новый, неведомый и страшный мир открылся перед нами. – А вообще она когда-нибудь сможет вылечиться? – тихо спросила Даша. – Стать такой же, как все? – Нет, – так же тихо и подавленно ответил Вадим. – У неё тут, – он постучал себя по голове, – есть граница, которую нельзя перешагнуть. Что вы все на меня так смотрите? – он сердито оглядел нас. – Я об этом в Интернете читал. – Может, ты её вылечить хочешь? – прищурившись, поинтересовался Дима. – Вылечить её невозможно, я вам только что сказал, – раздражённо сказал Вадим. – Помочь, поддержать можно. Если она будет общаться с компанией ровесников... С нормальной компанией, а не с такими, как Никита! – Да чё ты на меня наезжаешь? – немедленно откликнулся тот. – Зато она теперь будет знать, что такое зажигалка, и не будет обжигаться. Я тоже, можно сказать, о ней забочусь, – и он снова улыбнулся той самой шальной улыбкой, от которой, честно говоря, меня уже подташнивало. – Ребят, давайте серьёзно, – похоже, Вадима понесло. – Я не могу вам запретить с ней общаться, но давайте осторожно с Олесей, ладно? Она же вам ничего плохого не сделала! – А ты чё, влюбился? – фыркнул Никита. – Артём, прикинь, он влюбился! – Вот и ответ на твой вопрос, – Максим ткнул Артёма локтем в бок. – Какой вопрос? Ах да... – он улыбнулся, сделавшись похожим на круглый масленый блин. – Ай-я-яй, Вадим! Как же тебе не стыдно? Мы о тебе так хорошо думали, а ты? Ты, оказывается, извращенец... Вадим покраснел, совсем как тем вечером, тяжело задышал и рванулся вперёд. Я не успела ничего сделать – его кулак мелькнул перед самым лицом Артёма, но тут в него вцепились Даша с Аней, а в Артёма, уже замахнувшегося в ответ, Юля с Настей. – Пустите меня! Я ему в глаз! – Вадим задыхался. Артём рывком высвободился из рук повисших на нём девочек, но тут из-за угла невероятно вовремя появилась Яна. – Псс, ребзя! Потом додерётесь! – крикнула она. – Тут завуч идёт! И всю нашу компанию как ветром сдуло. *** Шли последние деньки октября, заканчивалась золотая осень. Оказалось, что далеко не все листья опали – часть из них осталась на деревьях, чтобы вспыхнуть ещё раз во всём своём великолепии. В нашем маленьком городке не было ни одной улицы, по которой можно было бы пройтись совсем бесшумно, не зашуршав, ни одной крыши дома, которая не была бы усыпана жёлтыми листьями. Небо из серого стало ярко-голубым, солнце напоследок решило растопить ледок на замёрзших лужах, и теперь было трудно дойти до школы, не замочив ног. Девочки фотографировались среди пестроты опавшей листвы, мальчики гоняли мяч, отчаянно шурша, учителя заваливали нас контрольными и проверочными, но в такое время никому не хотелось учиться. Мы как-то забыли, что приближаются осенние каникулы – все были слишком увлечены природой, осенью и Олесей. В один из таких тёплых и ясных деньков наша компания бродила по улицам – не выискивая нашу знакомую, а просто так, без определённой цели. Все чипсы и шоколадки были съедены, жёлтые берёзки и красные рябинки запечатлены на телефон, идти домой к ненавистным домашним заданиям никому не хотелось, и мы бродили по дворам. Кое-где садились на скамейки, иногда даже на качели, шиковали, прыгая через лужи, и совсем не ощущали себя взрослыми, какими так любили притворяться. Очередной дворик ничем не отличался от предыдущих – за исключением того, что рядом располагалась помойка, а возле неё крутились три-четыре собаки – не Баскервилей, конечно, но довольно крупных. Настя сморщила нос, Юля покачала головой, Максим засвистел собакам, но те не подошли. Только один пёс, бело-рыжий, длинношерстный и отдалённо напоминавший колли, с интересом посмотрел в нашу сторону, а потом уселся на большой кусок картона, видимо, специально подостланный для этой цели. – Может, уйдём отсюда? – Аня с опаской посмотрела на собак. – Вдруг они заразные? – А ты к ним не подходи, – отозвался Никита и тоже засвистел. – Эй, Шарик! Бобик! Фью-фью! Ко мне! – Я надеюсь, ты им зажигалку не будешь совать? – спохватилась Настя. – Да нет у меня её, я же её тогда оставил! Хочешь – обыщи! – в доказательство своих слов Никита вывернул карманы. – Какую зажигалку? – вскинулась Юлия: видимо, о недавнем происшествии ей никто не рассказал. – Неважно, – отмахнулся Артём. – Смотри, кто сюда идёт! Действительно, к нам направлялась Олеся в своей неизменной болотной куртке и с большим пакетом в руках. Увидев нас, она зажала пакет под мышкой и помахала нам, вполне приветливо улыбнувшись. От этого движения пакет выскользнул, и всё его содержимое высыпалось на асфальт. Охнув, Олеся встала на колени и принялась собирать вещи. Мы, естественно, кинулись ей помогать. – Ух ты, что это тут? – Максим поднял несколько металлических мисок, мешочек с костями (кажется, говяжьими) и бутылку воды. – Я собак кормлю, – просто ответила Олеся. – Уже осень, им холодно и голодно, – она развернула потрёпанное клетчатое одеяло в тёмных тонах. – Я это Вожаку постелю. – Кому? – спросила Даша. – Вожак – это он, – Олеся указала на того самого бело-рыжего пса, который теперь был совсем близко. – Это я его так назвала. Привет, Вожак! – и она бесстрашно направилась к псу, погладила его по голове, потрепала сбившуюся в колтуны шерсть на спине. Пёс завилял растрёпанным хвостом, потёрся об руку Олеси, попытался ухватить зубами край одеяла, но она со смехом отпихнула его. – Нет, Вожак, это чтобы спать. Вот так, видишь? – Олеся аккуратно расстелила одеяло на куске картона и улеглась, свернувшись калачиком. У нас... у «них» это вызвало уже ставший привычным взрыв смеха, и собаки, подошедшие было ближе, с рычанием попятились. Олеся тем временем поднялась и похвалила Вожака, занявшего её место: – Молодец, умный мальчик! – Они тебя не кусают? – спросил Артём, ошарашенно моргая. – Нет, – она улыбнулась своей безмятежной улыбкой. – Они хорошие, они меня любят. – А ты часто сюда приходишь? – окликнул её Максим, отставляя в сторону пакет с едой. – Когда мама с папой разрешают. Они боятся, что я заболею. Или что меня укусят. А ещё мама не разрешает расчёсывать Вожака моей расчёской, – печально произнесла Олеся, почёсывая за ухом крупного коричневого пса с рыжими подпалинами. – Интересно, почему? – прошептала Яна. – Ты давно с ними дружишь? – Дима кивнул на собак. – Ага, – Олеся неуверенно кивнула – она всегда так делала, когда не совсем понимала смысл вопроса – видимо, понятие «давно» было для неё чем-то очень абстрактным. Собаки столпились вокруг неё, виляли хвостами, подвизгивали, тыкались носом в руки и лицо, а Олеся смеялась. Никогда – ни до, ни после – я не слышала от неё такого звонкого и заразительного смеха. – Ты, когда придёшь домой, вымой руки с мылом, ладно? – посоветовала Юлия. – Ага, – Олеся продолжала гладить собак. – Мне мама так же говорит. – А как твой ожог? – Вадим сделал несколько шагов и в нерешительности остановился – он явно побаивался собак. – Ожог? – казалось, Олеся не сразу вспомнила, о чём речь. – Ах, ожог. Он уже не болит, – она продемонстрировала обе руки, выглядевшие вполне здоровыми. – А ты на Никиту не злишься? – Вадим осмелился-таки подойти поближе и чуть понизил голос. – За что? – Олеся удивлённо подняла брови. – Как за что? Это же он подсунул тебе зажигалку! – Что? – громко возмутилась Юля. – Никита, признавайся, что ты сделал? – И почему мы с Аней об этом не знали? – повернулась к нему вторая Юля. – Ты дал умственно отсталой девочке зажигалку, и она обожглась, да? – Юля-активистка наступала на Никиту. – Где твоя совесть? У тебя вообще мозги есть? – Какие мозги? – грубым тоном удивился Никита, отходя подальше от неё и заодно от пакета с едой. – Ясно всё с ним, – подытожила Аня. – Дурак, он и есть дурак. – Да ладно вам, ничего плохого же не случилось, – вмешался Максим. – Олеська вон даже не помнит, что обожглась! – Правда, – робко сказала она, успокаивая тихо порыкивающих собак. – Это я виновата, что обожглась. Надо было делать всё правильно, и тогда бы ничего не случилось. – Но откуда тебе знать, как правильно? – воскликнул Вадим. – Ты же не умеешь обращаться с зажигалкой! – от его громкого голоса псы заволновались, залаяли, и он отступил к нам. – Надо знать, – она потупилась и прижала к себе одного из псов. – Не надо кричать. Видишь, они волнуются... – А твои родители не заметили ожог? – поинтересовался Максим. – Нет, – она покачала головой. – Хорошие родители, – хмыкнул Дима. – Хорошие, – кивнула Олеся, которая, конечно же, не понимала иронии. – Когда я сказала маме про ведьму, она ответила, что мне всё просто приснилось. И теперь я не боюсь ведьм, потому что знаю, что их не существует! – выдохнула она, явно гордясь полученным знанием, и снова переключила своё внимание на животных. Некоторое время все мы молчали, глядя на Олесю, успокаивающую собак. Она гладила их, расчёсывала, запуская пальцы в скатавшуюся шерсть, тихо смеялась, шептала что-то ласковое, а псы кружились, подскуливали, тёрлись об неё и пытались облизать ей лицо. Залетевший во дворик ветер трепал волосы Олеси, шерсть собак и край одеяла, свесившийся с картонки. Где-то в окне дома звучала песня про осень, танцующую вальс-бостон, пахло мясом и ещё немного пылью, но запаха помойки, как ни странно, не ощущалось. Жёлтые листья тихо шуршали под лапами псов, ветки похрустывали. И тут идиллию нарушил голос Артёма, в наступившей тишине показавшийся просто громовым: – Олеська тут среди местных собак просто королева! Так её и назовём – королева помойки! И он заржал тем самым омерзительным и неудержимым смехом, который свойственен только ему и, пожалуй, ещё гиенам. Самое ужасное было в том, что ему вторили и Максим, и Никита, и Дима, да и девочки не могли удержаться от улыбок. А Олеся не понимала, что над ней смеются, – она, и впрямь чувствуя себя королевой, выпрямилась, откинула с лица волосы, мотнув головой, поправила куртку... Она улыбалась и вся светилась от счастья, сидя на стареньком одеяле, а псы, её верные подданные, жалобно скулили, – они-то всё уже давно поняли. Собаки понимают намного глубже людей. И странное дело – именно в этот момент Олеся, растрёпанная ветром, но сияющая, в хороводе жёлтых листьев, окружённая собаками и обрадованная смехом, показалась мне разумной... не просто разумной, а самой прекрасной на свете. Я желала бы запомнить её такой. Но смех постепенно утих, а новопровозглашённая королева поднялась и направилась к пакету с едой. По-прежнему улыбаясь, она подняла пакет и зашагала к своим подданным. В это время на сцене появилось новое действующее лицо – старушка, которая, видимо, собиралась выкинуть мусор. Я не берусь утверждать, что с возрастом человек непременно становится злее, – нет, мне встречались добрые старики и старушки. Но у многих пожилых людей морщины у рта со временем образуют жёсткие складки, придающие лицу выражение неприступной жестокости, а сам рот, кажется, создан лишь для того, чтобы изрыгать ругательства и проклятия. Именно такой рот был у приближавшейся к нам немолодой женщины. – Пошлите-ка отсюда, пока нас не погнали, – первым оценил обстановку Дима и рванул за гаражи. Мы стадом протопали за ним и столпились у широкой щели между железными стенами, жадно заглядывая в неё. Максим, Никита и Дима, которым места не хватило, выглядывали из-за угла. – Опять свою скотину кормишь, малахольная? – рот старой женщины полностью оправдал мои ожидания. – Развелось собак, скоро людей начнут грызть... Ну что ты глазами хлопаешь? Кыш отсюда! После нескольких ударов трости о землю собаки поспешили убраться прочь. Мне как никогда хотелось выбежать, выхватить у старухи палку и сломать об её же голову... но я этого не сделала. – Ужас! – тихо прошептала Юлия. Настя согласно кивнула, Вадим покачал головой... но они тоже ничего не сделали. Олеся тем временем попыталась оправдаться. Она, что-то бормоча, опустилась на колени, расставила миски, налила воду из бутылки, саму бутылку завинтила и поставила обратно в пакет, вытряхнула мешочек с костями и в ужасе вскрикнула. Потому что в мешочек были не кости, а самые обыкновенные ветки – кривые, колючие, похожие на рога какого-то фантастического животного. Олеся шарахнулась назад, прижимая к себе пакет, помотала головой, не понимая, как еда для собак вдруг превратилась в сухое мёртвое дерево, и вдруг пустилась бежать под надрывный крик старухи: – Ишь, чего удумала, собак ветками кормить! Вот малахольная, одно слово малахольная! Беги-беги отсюда, да побыстрей! И чтоб больше я тебя здесь не видела! Мы переждали, пока грозная фурия выбросит мусор и уйдёт, и лишь тогда выбрались из-за гаражей. – И кто из вас это сделал? – строго спросила Юлия, глядя на мальчишек. – Что сделал? – Максим попытался обмануть её невинным тоном, но не преуспел в этом. – Кто подсунул ветки вместо костей и где настоящие кости? – с каждым словом взгляд нашей активистки становился всё суровее. – Да вон они, под деревом валяются, – Никита пнул корень. – Собаки найдут и заберут. – Значит, это твоя идея? – Юля повернулась к нему. – Что? Не-не, это всё Максим придумал, а я только кости выкинул, – заюлил Никита. – Не слушай его, он нарочно на меня валит! – Максим с трудом сдерживал смех и совсем не чувствовал себя виноватым. – Настоящая мужская дружба, – вздохнула Даша. – Пошли, ребят, пока эта бабка снова не пришла. Под ругань Юли с мальчишками мы разбредались с Диминого двора. Уже на самом выходе, поворачивая на улицу, я услышала слова Артёма: – Смешное такое слово – «малахольная»! Может, так и будем Олеську звать?