Малахольная

Каждый раз, когда я жаловалась маме на проблемы – неважно, с учёбой, с друзьями, которых у меня никогда не было, с порванными колготками, разбитой коленкой или полученным синяком, она произносила одну мудрую фразу. «Пусть большего горя в твоей жизни не будет». Я знала, что большее горе будет, что его нельзя избежать – смерть близких, одиночество и старость приходят ко всем. Нет, конечно, можно умереть молодым, покончив с собой, – быстро, прыгнув под поезд, или медленно, отравляя себя алкоголем и наркотиками, – но это ещё страшнее и при неудачном стечении обстоятельств может стать большим горем, чем названное мной ранее. Не знаю, чего во мне было больше – ума или трусости, но я ни разу всерьёз не задумывалась о самоубийстве. Но если меня большее горе ещё ждёт где-то в тёмном будущем, то у одной из нашего класса оно уже наступило – пришло, не постучавшись в дверь. Хотя, может быть, оно и стучалось, – я не знаю, никогда не расспрашивала о подробностях. У нашей Яны умерла мама. Я узнала об этом от одной из Насть – она прислала сообщение, упомянув, что класс собирает деньги на похороны. Мы все сдали сколько могли – кто сто рублей, кто тысячу. Эти дни печали – последние дни первой четверти – были тихими и удивительно спокойными. Пусть это прозвучит банально и пошло, но Янина беда сблизила нас – почему людей сближает только несчастье! Все мы ходили подавленные, Яна несколько дней не появлялась в школе, а когда наконец пришла, её было не видно не слышно. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы Яна оставалась в нашей компании и продолжала ходить к Олесе. Она покинула нас не так, как демонстративно ушедшая Марина или вынужденный уехать Влад, – она ушла тихо и печально, а вместе с ней ушли красавица Настя и активистка Юля. Я знала, что они поддерживают Яну, навещают её дома, утешают, помогают её отцу и бабушке. У Насти была счастливая полная семья, Юлина мать развелась с мужем, когда Юля была ещё совсем маленькой, но отец периодически появлялся в её жизни. Обе они бросили все силы на свою школьную подругу, и им, конечно, было уже не до какой-то умственно отсталой девочки в далёком дворе. Обе они смогли понять Яну, найти нужные слова, успокоить... Правда, Яну не нужно было особо успокаивать. Глядя на неё, я поражалась тому, что она может ходить, есть, читать, даже изредка улыбаться, что её карие глаза сухи, что по ней, если не знаешь, не поймёшь, что случилась трагедия. Яна казалась мне героиней. Правда, от своей мамы, пару раз видевшей Яниных родителей на школьных собраниях, я узнала, что Янина мама была полной женщиной с усталым лицом и, вероятно, тяжело болела. Возможно, она была счастлива избавиться от боли. Возможно, Яна была уже готова... хотя к такому подготовиться невозможно. Именно в то время я подолгу плакала ночами, мысленно признаваясь своей маме в любви, и, помнится, даже молилась о здоровье родителей перед холодным тёмным окном, напоминая самой себе кинговскую Кэрри. Как бы то ни было, в нашей компании теперь не было Яны с её умением остановить всех в шаге от черты, Юлии с её острой жаждой справедливости и Насти с её добротой и ласковостью. Я ещё не понимала этого, и никто не понимал, но Олеся осталась без защитников, – даже Влад, которому она напоминала младшего брата, уехал в далёкую Москву. В компании были лишь равнодушные, те, кто не понимал жестокости своих шуток, и те (или тот?), кто всё понимал. А отдельно стояли мы с Вадимом. Я до сих пор не могу простить себе того, что не вмешалась, не защищала Олесю так рьяно, как это следовало. Я боялась? Тайно желала ей зла? Где-то в глубине души считала шутки смешными? Я не хочу знать ответ. А ещё я была влюблена и ревнива. *** Долгожданные осенние каникулы наступили, но это вовсе не означало, что наша компания распалась. Нет, наоборот, мы стали встречаться даже чаще. Не знаю, что было этому причиной, – крепость нашей школьной дружбы (что очень маловероятно), сблизившая нас беда (во что мне хочется верить) или наш общий интерес к Олесе (что, скорее всего, является правдой). Грустно признавать, но наш класс был похож на песчаную отмель – песчинки вроде бы держатся вместе, но стоит подуть ветру или плеснуть волне, – и вот они уже распались, разъединились и каждая нашла себе новое место. От всей большой компании осталось девять человек – Максим, Артём, Никита, Даша с Юлей и Аней, Дима и мы с Вадимом. Девять человек – а ведь когда-то наше количество достигало четырнадцати! Когда я печальным тоном заметила это, Вадим нарочито бодро отозвался: – Ничего! Нас мало, но мы в тельняшках! Нельзя сказать, что мы специально выискивали Олесю – скорее, это она выискивала нас. После случая на помойке мы встречались ещё несколько раз, и обнаружилось, что Олеся ни на кого не держит обиды. Когда Максим рассказал ей про подмену костей, она сначала захлопала ресницами, а потом неловко улыбнулась и поведала, что очень рада, потому что думала, что кости превратила в ветки злая ведьма. Как вы догадались, ведьмой была та самая старуха, разогнавшая собак тростью. Конечно же, мы вновь убедили её в отсутствии ведьм, и, конечно же, Олеся просияла, отвечая своим вечным «ага» на наши сбивчивые объяснения. Вообще каникулы были довольно тёплыми и солнечными, но в этот день нам не повезло – небо обложили низкие серые тучи, то и дело накрапывал дождик, резкие холодные порывы ветра сдували последние листья с деревьев. Находиться на улице в этот день было просто невозможно – мы сначала ютились, перебегая из одного магазинчика в другой, а потом Максиму пришёл в голову гениальный план. – Слушайте, у меня есть идея, – он обвёл всю компанию взглядом. – Тут недалеко есть один старый дом – вроде как заброшенный, там квартиры пустуют. Пошли туда, а? – Ты серьёзно? – во мне проснулся «мозг» команды. – Ты понимаешь, что это опасно? – Да ладно, – Максим отмахнулся. – Мы же днём идём, а не ночью, и всей компанией. Разделяться не будем, просто посидим, пожрём, – он показал купленную пачку кукурузных хлопьев. – Вспомни фильмы ужасов! – это был единственный аргумент, способный его остановить. – Когда компания идёт в заброшенный дом, хотя бы даже и днём, ничем хорошим это не заканчивается. – Ты права! – Максим хлопнул в ладоши, и на какой-то безумный миг я даже поверила, что он согласен со мной. – Надо провести инструктаж. Значит, так: не разделяемся, никуда поодиночке не лезем, странные предметы не забираем... вообще ничего не забираем! С бомжами не дерёмся, за призраками не гоняемся, Пиковую Даму не вызываем. – Пиковую Даму как раз ночью вызывают, – подала голос Аня – тоже мне, специалистка по сверхъестественному! – Если что, у нас с собой соль и чеснок, – Даша потрясла пакетом с чипсами. – Вот, тут написан состав: картофель, вкусоароматическая добавка «чеснок», соль, ароматизатор, идентичный натуральному, усилители вкуса... – Даш, не пугай нас непонятными словами, – подколол её Дима. – Ещё неплохо бы серебро и святую воду, но чего нет, того нет. Если встретим нечисть, будем кидаться в неё чипсами, – подытожила Даша. – Представляю! – расхохотался Максим. – Появляется призрак и такой: «Тут лежит древнее проклятие, вы все умрёте!», а мы ему: «Сделай паузу, скушай чипсы!» – Идеальная реклама, – поддержал его Вадим, и всю дорогу до заброшенной многоэтажки мальчишки обсуждали возможность использования привидений в рекламных целях. *** В жизни бывают такие моменты, когда хочется просто встать, схватиться за голову и спросить: «Как меня угораздило в это вляпаться?» Примерно с таким же чувством я входила в дверь, пытаясь понять, как меня, приличную девочку, хорошистку, которая не пьёт, не курит и даже ни разу не целовалась, занесло в жутковатое старое здание с компанией ненормальных одноклассников. Правда, надо заметить, что многоэтажка меня приятно удивила. Бомжей и крыс не было, пол не проваливался под ногами, а потолок не грозил обрушиться на голову. Да, стены обшарпанные и густо исписанные всеми цветами, языками и стилями речи, от пылких признаний в любви до грубейших матов. Да, под ногами постоянно что-то хрустит и шуршит, кроме того, приходится всё время спотыкаться об осколки стекла, поломанные ветки, доски и кирпичи. Да, повсюду мусор, бутылки, шприцы, клочки бумаги, старые одеяла, половина окон разбита, и дом здорово продувает. Да, темно и холодно, но никаких привидений, монстров, маньяков с топорами или порталов в иные миры. Обычный заброшенный дом, каких в России тысячи. – Ну вот, а ты боялась, – сказал мне Максим, пока мы переходили из комнаты в комнаты, из квартиры в квартиру, бродили по коридорам, открывали жутко скрипевшие двери и вздрагивали, когда их с грохотом захлопывал сквозняк. – Ничего такого тут нет. Даже скучно. – Эй, может, здесь посидим? – предложила Даша, заходя в очередную комнату. Всего в здании было шесть этажей, мы худо-бедно обошли пять и сейчас стояли у окна, в котором каким-то чудом сохранилось стекло, глядя вниз. С такой высоты двор казался совсем маленьким, а стоявшие в нём машины и спешившие мимо них люди – крошечными, как фигурки из «Лего». – Удобненько, – Артём плюхнулся в продавленное кресло – должно быть, бывшие владельцы выкинули его на помойку, а кто-то сообразительный притащил сюда. – Ну ты молодец, нам совсем места не оставил, – проворчала Даша. – Хочешь, садись на колени, – ухмыльнулся он. – Иди ты, – она примостилась на одном подлокотнике, Аня на другом. Мы с Юлей сели на потрёпанную кушетку с порванной обивкой, Максим устроился на подоконнике, Вадим, Никита и Дима остались стоять. – Неуютно, – последний оглядел комнату. – Интересно, что здесь раньше было? Гостиная? Вроде места много... – Холодно, – поёжилась Аня. – И куртку я запачкала. Больше я сюда ни за что не пойду! – Я могу костёр разжечь, – предложил Максим, доставая съестное. – Наберу веток, обрывков газет, тряпок... Только спички нужны. Никит, у тебя есть? – Не-а, – тот помотал головой. – Мамка как-то полезла в мой рюкзак, наткнулась на коробок – крику было! Да ты куришь, да ты такой-сякой, да как так можно... – А зажигалка? – Не-а. Я ту потерял, а новую ещё не купил. Наступило молчание, нарушаемое лишь похрустыванием чипсов и хлопьев да бульканьем кока-колы и газировки. Я тоже съела несколько штук за компанию, сделала несколько глотков из вежливости и поморщилась: газировка сильно шибала в нос. Несмотря на относительный уют и наличие вкусностей, всем было как-то тревожно: мы переглядывались, настороженно смотрели в темноту дверного проёма, если переговаривались, то тихим шёпотом. Все понимали, что родители за такую прогулочку не похвалят, да и страшновато было в заброшенном доме: сыро, сумрачно... На улице вновь начал накрапывать дождь, забарабанил по стеклу, залил его так, что стало ничего не видно. Девочки кутались в куртки, мальчики мужественно притворялись, что им не холодно, а мне было очень неуютно. Звук шагов в коридоре застал всех врасплох – мы вздрогнули, огляделись, но сделать ничего не успели – у двери появилась высокая фигура – тёмная, с белым лицом и чёрными кругами вокруг глаз. Я вскрикнула, Аня завизжала, Максим соскочил с подоконника, сжимая кулаки, но тут, слава Богу, фигура вышла на свет и оказалась Олесей. – Господи, у меня чуть сердце из груди не выскочило! – Аня опёрлась на плечо Артёма. – Как ты нас напугала! – Простите, – робко ответила Олеся, склонив голову. – Я не хотела вас пугать. – Как ты нас нашла? – спросил Максим. – Я в окно увидела, – она ласково улыбнулась. – Подошла и вижу: Максим сидит. А где Максим, там и все вы, верно? Я пошла сюда и нашла вас. – Но как ты узнала, что мы именно в этом доме? – удивилась Даша. – Просто узнала, – Олеся сказала это почти виновато и пожала плечами. – Я почувствовала. Мне как будто кто-то шепнул, что вы здесь. Вот здесь шепнул, – она указала сначала на голову, а потом на грудь. – А тебе мама разрешает сюда ходить? – с насмешкой, как мне показалось, задал вопрос Дима. Олеся развернулась к нему, подняла голову – и тут все мы ахнули. – Мама мне ничего не говорила про этот дом. Но я же тут не одна, я с вами, – растерянного ответа девочки уже никто не слушал, все смотрели на её глаза – огромные, густо-густо обведённые чем-то чёрным. «Да это же тушь, самая настоящая тушь для ресниц!», – поняла я, когда Олеся подошла поближе. Реакция «их» была ожидаемой – дикий хохот, такой, что, должно быть, распугал всех привидений, если они и прятались в этих стенах. Юля закрыла лицо руками, Аня вытирала слёзы, Артём весь трясся и похрюкивал, а Дима, широко улыбаясь, качал головой. Лица Вадима я не разглядела – оно было в тени. – Это ты у мамы тушь стащила? – проговорил Максим, сгибаясь пополам. – Нет, – Олеся растерянно улыбнулась. – Я ничего не таскала, таскать нехорошо. Мне это мама купила и сказала, что когда-нибудь это сделает меня красивой. Вот я и нарисовала... – она умолкла, испуганно тараща глаза, казавшиеся совсем светлыми в оправе чёрной туши. – Ой, я не могу! Красавица наша! – Артём указал на неё пальцем. – Высокая мода! – Я так делала, когда меня пять лет было. Фломастером, – хихикнула Даша. – Меня мама потом в семи водах отмывала. – Малахольная! – Артём захлопал по коленям. – Нет, ну правда же, малахольная! Олесь, ты знала, что ты малахольная? – Ага, – она кивнула, вызвав новый взрыв смеха. – Ей в таком виде хорошо на панель идти, – хмыкнул из угла Никита. – Олеся, пойдёшь на панель? – Ага, – новый кивок и ещё более громкий смех. – Никита, заткнись! – не выдержала я. – Это уже не смешно! – «Не смефно!» – передразнил меня Артём. Ну что делать, если я начинаю шепелявить, когда волнуюсь? – О, у кого что болит, тот о том и говорит, да? – ухмыльнулся Никита, глядя на меня. Тут я окончательно потеряла самообладание, кинулась к нему, попыталась ухватить за волосы, но он увернулся, а меня схватила та, от которой я меньше всего этого ожидала. Олеся. – Не надо, не деритесь, пожалуйста! – забормотала она, наклоняясь и прижимая меня к себе. От болотной куртки пахло псиной, и я чуть ли не с отвращением вырвалась – ещё и не сразу получилось, потому что у Олеси оказалась удивительно крепкая хватка. – Да как ты не понимаешь! – в отчаянии закричала я. – Они над тобой смеются! Они над тобой издеваются, Олеся, а ты не понимаешь! – Да! – на помощь мне пришёл Вадим. – Никита тебе и зажигалку подсунул, и кости стащил, а ты всё прощаешь! Олеся снова затравленно огляделась, наткнулась взглядом на Вадима и вдруг замерла. Я никогда до этого не видела, чтобы человек так преображался за какие-то пару секунд. Только что была испуганная, ничего не соображающая, с пустыми глазами – и тут лицо осветилось улыбкой – той самой, широкой, обнажающей дёсны, глаза засияли, спина выпрямилась, и на миг Олеся превратилась в самого нормального человека. Или мне так показалось. Потому что затем она сделала то, что нормальным никак не назовёшь – продолжая улыбаться, шагнула к Вадиму, раскинула руки, – совсем как тогда, на качелях! – крепко-крепко обняла его (ей не пришлось наклоняться, потому что они было примерно одного роста) и сказала так просто, как будто они были знакомы уже несколько лет: – Я тебя люблю. Среди «них» как будто бомба взорвалась. Это даже смехом назвать нельзя – истерический ржач с подвизгиваниями и похрюкиваниями, лай стаи голодных гиен, стон, переходящий в полузадушенный хрип, – всё, что угодно, но только не привычный здоровый смех! «Их» лица внезапно показались мне ужасными карикатурами – неестественно оскаленные пасти, вытаращенные или сощуренные глаза, покрасневшая кожа, пальцы, зажимающие рты... «Они» сгибались пополам, фыркали и хохотали, Олеся всё ещё сжимала в объятиях ошарашенного Вадима, который даже не пытался высвободиться, а я прижалась к стене, испытывая только одно желание: убежать как можно дальше. «Они» смеялись не только над Олесей, – «они» смеялись и над Вадимом, и надо мной. Многие знали, что я влюблена в Вадима, – я не скрывала этого, в отличие от других девчонок, делающих из своей любви вселенскую тайну. Но признание Олеси ставило меня на одну доску с ней – если мы влюблены в одного и того же парня, значит, мы с ней и в чём-то другом похожи? Я, отличница и гордость школы, которую мама называет красавицей, с натуральными густыми бровями и длинными чёрными ресницами, и умственно отсталая девочка, которая даже глаза накрасить не в состоянии? Именно тогда я впервые в жизни испытала настоящую ревность. А сейчас я испытываю к себе глубочайшее отвращение. Я намного хуже «их» – «они», по крайней мере, не ведали, что творили. Но я, всегда считавшая себя лучше других, всерьёз ревновала к больной девочке, при этом прекрасно осознавая всю мерзость ситуации! Если бы я тогда могла телепортироваться из заброшенного дома, я бы сделала это, если бы ноги послушались меня, я бы сбежала, – но колени подгибались, и я осталась стоять в темноте стены. Помню, тогда мне пришло в голову, что было бы неплохо появиться настоящему привидению – в фильмах они всегда возникают именно в такие моменты. Но привидение не появилось. Зато очнувшийся Вадим тряхнул головой, крепко взял Олесю, послушную, будто тряпичная кукла, за руку и повёл за собой прочь из комнаты. Меня они оба не заметили, точно я вдруг стала невидимкой. Зато их прекрасно видела компания – и уж каких только предположений они не выдвинули! Под льющиеся вслед маты и пошлости я выскользнула из комнаты и пустилась вслед за Вадимом и Олесей. Не знаю, как я не заблудилась в лабиринте тёмных комнат, – должно быть, мой ангел-хранитель именно в этот миг решил вспомнить обо мне. Как бы то ни было, я благополучно выбралась на улицу, под серый и мелкий противный дождь, и увидела Вадима – он стоял у дальнего подъезда и что-то сердито объяснял Олесе. Та вся вжалась в стену, побледнела, а круги туши растеклись и теперь стекали по щекам – казалось, что девочка плачет чёрными слезами, и это выглядело по-настоящему жутко. – Да пойми ты, для них это просто игра! Они тебя не любят! – горячо втолковывал Вадим, размахивая руками. – Не ходи больше к ним, не дружи с ними. И меня не ищи, не надо. – Я не понимаю, – Олеся трясла головой, и мокрые пряди били её по лицу. – Почему ты мне это говоришь? Почему они смеялись? – Потому что они плохие! – брякнул он. – Нет, я не верю, – она упрямо замотала головой. – Они не могут быть плохими, они все хорошие, это я плохая... Скажи, ты меня любишь? Ты меня лечил, ты меня защищал, значит, ты меня любишь! Скажи, любишь? Она по-щенячьи заглядывала ему в глаза, и Вадим не выдержал. – Да люблю я тебя, люблю! Сама же видишь! Олеся от этих слов вновь просветлела и заулыбалась своей обычной идиотской улыбкой. А меня как будто вдавило в стену чем-то тяжёлым. Я не могла ни пошевелиться, ни заговорить, – только прижималась к мокрому кирпичу, дрожала от холода и пыталась ни о чём не думать. В голове очень вовремя всплыла фраза знаменитой Скарлетт О’Хара – «Подумаю об этом завтра». А романтическая сцена между тем приближалась к нелогическому завершению. Олеся, вопреки всем стереотипам, не стала целовать Вадима. Она откинулась назад, достала из кармана зеркальце, взглянула на себя и засмеялась: – Смотри, я на гепарда похожа! – На гепарда? – Вадим, как и я, ожидал чего угодно, но только не этого. – Я видела гепарда на картинке. У него на мордочке как будто чёрные слёзы, – Олеся осторожно провела пальцами по щекам, размазывая тушь. – Теперь я гепард. Девочка-гепард. – Ты не гепард, – устало вздохнул Вадим. – Ты действительно малахольная. Обещай хотя бы, что больше не будешь к ним приходить, хорошо? – Ага, – Олеся кивнула, протянула Вадиму руку, и они вместе зашагали прочь. Я смотрела на два удалявшихся силуэта, пока дождь окончательно не скрыл их, а потом развернулась и бегом пустилась домой. Грязь хлюпала и чавкала под ногами, дождь заливал глаза, в сгущавшихся сумерках появлялось всё больше теней, а я бежала и, несмотря ни на что, пыталась подавить судорожный истерический смех.