Пленница любви

      Утро. В комнату не проникает ни один луч солнца через занавешенное окно, поэтому не хочется верить настенным часам, показывающим 9:38. Герман проснулся в своём же кабинете, распластавшись на диване. Он потёр ладонью глаза и тяжело вздохнул. Да, эмоционально трудный вечер закончился бутылкой коньяка, а утро началось с сильного сушняка и стреляющей головной боли. Даже будильник, заведенный на 7:00, был не в силах разбудить Харпера. Герман медленно сел и водил сонными глазами по мрачному кабинету в поисках стеклянного кувшина с водой. На столе валялась та самая опустошённая бутылка и десяток выкуренных сигарет. Выпив всё содержимое кувшина, Герман подошёл к окну и раскрыл плотные шторы. Светлее не стало, потому что небо застелено осенними тяжелыми тучами, и пасмурная погода на самом деле напоминает вечер.       Он освободил свой стол от лишнего мусора и уселся на кресло, закрыв глаза. Ему по-настоящему начинала надоедать собственная жизнь. За каких-то двадцать шесть лет он попробовал и испытал всё. Но, кажется, даже не пожил. Потому что жизнь – это не горы денег и не люди, обеспечивающие комфорт. Для тех, кто беден, может, есть истинное спасение в деньгах, но богатые это, порой, не ценят. Они ищут счастья уже не в деньгах, хотя, если бы богатство само приваливало откуда-нибудь, было бы очень хорошо. Герман хочет, чтобы всё на какое-то время исчезло, и он отдохнет от своей зажиточности. Чтобы не было этих карточек, огромного дома, нескольких машин, чтоб даже Дениса не было. Но как на время представит, что же он будет делать без всего этого, ему стыдно за своё странное желание.       Не хочется отдыха на Мальдивах, не хочется тусовок где-нибудь в центре Нью-Йорка, потому что этого слишком много в жизни. Жить и не унывать – прекрасно. Но любой человек испытывает своё горе, и горе Германа заключается в богатстве, испортившем его. Материально он поможет себе в любой ситуации, а моральной помощи ждать не стоит. Он не знает, где сейчас его родители, о каких друзьях может идти речь? Конечно, есть большая компания, когда намечается вечер в баре, но это собутыльники, потому что сейчас их нет в помине. Девушка? Нет, это больная тема. Все дамы, которые окружали Германа, являлись, скорее всего, игрушками на одну ночь. И единственной, продержавшейся больше года, стала Виолетта. Герман сам себе признаётся, что она все его нервы истрепала к чертям. Он никогда в жизни так сильно не злился, как на неё, и никогда так долго не сдерживал желание прибить. Она выводила его всё время отношений, не только в конце. И Виолетте было в удовольствие видеть, как взгляд Германа становится не просто злым, а диким, как он уже сжимает всю злость в кулаки. А потом она гордо смывалась из дома или закрывалась в комнате, представляя, как бесится её возлюбленный. После такого спектакля к Харперу нельзя было подходить ещё сутки, либо он начинал срываться на всех, кто рискнул. Из этого Герман делал выводы, что одному ему гораздо спокойнее и лучше живётся. Даже подчиненные Харпера не любили Виолетту, потому что из-за неё доставалось им. Результат: всем в доме лучше без этой истерички.       Герман спустился в гостиную. Его родная старшая сестра Элеонора одна сидела за столом и листала какой-то журнал. Единственная женщина, которая обожала своего злющего брата, не обращая внимания на его вспыльчивый характер. Ей тоже доставалось, но перед ней Герман всегда извинялся, наплевав на десятки других людей. Элеонора старше Германа на пять лет. Виолетту она считала своей лучшей подругой и маленькой сестрёнкой. Она не разговаривала с братом два месяца после расставания пары, но потом смирилась и поняла, что не может повлиять на них. Многие видят в Элеоноре и Германе двойняшек, потому что их лица ну очень уж похожи. Одинаковые зелёные глаза, очертания губ, форма носа. Элеонора тоже имела тёмный цвет волос, но перекрасилась в пепельный. Только характеры их как «+» и «–». Увы, вся доброта и сожаление брата излишком достались сестре, не оставив ему и частички. Только её он слушается, только она может приказать ему что-либо сделать. Её слова действуют на Германа, как слова матери на пятилетнего ребёнка. Может, потому, что Элеонора реально стала для него матерью? Ведь мачеху он всерьёз не принял, а родная мама умерла чуть ли ни у него на глазах, когда ему было девять лет. — Элеонора, ты уже приехала? — девушка обернулась. — Да, Герман, ещё вчера. Тебе бы стоило быть внимательнее и хотя бы иногда отвлекаться на происходящее в доме. Ты не выходишь встречать собственную сестру, хотя не видел её две недели. А что будет потом? Ты выбросишь моё фото, висящее на стене в твоей комнате, и перестанешь отвечать на звонки? — Герман сел около сестры, которая строго смотрела на его опущенные глаза. — Извини, пожалуйста. Вчера я… — Герман запнулся, придумывая «срочное» дело, которое не позволило ему отвлечься. — Вчера ты просто обнаглел и закрылся в своём кабинете. Что за серьёзные дела? Денис сказал мне, что ты пишешь отчёты. Променял меня на тупые бумажки, которые доставляют тебе только кучу проблем? — Ты не понимаешь… — А я не хочу понимать. Зачем тебе всё это сдалось? Неужели стало мало фирмы отца? Какие рестораны в Женеве? Ты с ума сошёл? — Ден тебе рассказал все мои планы? — Не отвечай вопросом на вопрос, Герман. — Это моя работа. Я не хочу сидеть на одном месте и смотреть, как производит фирма отца. Мне хочется расширить свои обязанности и доходы, поэтому я тщательно ищу способы это сделать. Мой бизнес требует расширения и процветания. Я, в свою очередь, должен продвигать его вперед и делать всё ради улучшения. Ресторан в Женеве я буду оформлять потому, что хочу начать свою работу за пределами России. Теперь понятно? — Скоро бесконечная работа станет для тебя отцом, сестрой, женой и так далее по списку. Тебе двадцать шесть лет, а ты крутишься на месте, куда тебя поставил папа в твои восемнадцать. Никогда не задумывался, что падаешь в пропасть? — Элеонора, вот давай только не об этом, — Герман встал со стула и направился на кухню за кофе. — Хорошо, можешь продолжать совершенствовать свой бизнес и принижать жизнь. Я больше не буду лезть, ты же умнее. Так уж и быть, — Элеонора встала, взяла журнал и направилась на второй этаж.       Германа бесили такие разговоры насчёт его работы, характера, поступков и личной жизни. Элеонора часто давила на него своей философией, старалась вправить мозги, но Герман избегал этого. По её мнению, он уничтожал себя и своим поведением добивался испуганных взглядов всех окружающих людей, а Герман считал, что он просто выполняет работу. Из-за расхождения мнений и взглядов на жизнь разногласий не избежать. Девушка пыталась научить брата жить с разумным использованием своего статуса, а он злился и говорил, что сестра лезет не в своё дело, пытаясь навязать свои порядки. Герман признался, что уже давно не маленький ребёнок, вырос из того мальчика, которому так нужна была поддержка старшей сестры. Теперь он взрослый мужчина со своей жизнью, в которую никто не имеет право протягивать свой нос.       Харпер налил себе крепкий кофе и уселся на кожаное кресло около окна, задумавшись об очередной ссоре с Элеонорой, как вдруг раздался звонок в дверь. Герман никак не реагировал на чей-то визит, ему было абсолютно всё равно, кто и зачем пожаловал. Через какое-то время он поднял взгляд и немного удивился – перед ним стоял, сложа руки у груди, Лазарев и смотрел на него презрительным взглядом. Зрительный контакт был прерван Сергеем. Он посмотрел в окно и приземлился на кресло напротив Германа. — Ты чего с утра пораньше? — Харпер поставил чашку с уже остывшим кофе на стеклянный столик и посмотрел в глаза другу. — Хотел спросить, как дела с участком Крайнера? Уже много времени прошло, а ты ещё до сих пор не отмечаешь свой очередной успех. Что-то не так? — Успех всегда складывается из десятков неудач, — задумчиво произнес Герман, пристально смотря на пасмурное небо в окне, — И я сначала должен справиться с этим десятком. В Женеве я ещё не был. Москва блокирует все мои возможности. Во-первых, договоры с итальянскими поставщиками полетели, теперь придётся искать новую фирму, что отнимает много времени. Я даже не знаю, как мне это сделать. Во-вторых, я не выплатил зарплату многим работникам, теперь этих работников у меня нет. Если я за нынешнюю неделю не решу эти вопросы, то потом будет поздно, и я потеряю часть бизнеса. В-третьих, я должен поговорить с Виолеттой, — голос Германа заметно стал тише. Сергей уловил его очень подозрительно печальный взгляд и заметил… раскаяние? Что? В глазах того, кто не сжалится ни перед кем? В глазах того, кому чужда даже собственная боль, не говоря уже про чужую? — Но она непонятно, где шляется! И меня это очень сильно злит, — смотря на друга, Сергею всё больше хотелось признаться, рассказать всё… Но понимание того, что действия Германа не всегда совпадают с его словами, уверенно останавливало. Одному Богу известно, что Харпер предпримет, как только эта красавица появится перед ним. — Хочешь признаться, что был не прав? — Герман едва слышно усмехнулся. — Разве я бываю не прав? Ты путаешь меня с кем-то, Сергей. — Я не путаю. Всё верно. Ты не прав по отношению ко многим людям, только почему-то это заметно со стороны, но не твоими глазами, — Лазарев остановился, чтобы не сказать лишнего, ведь в представлениях Германа он не знаком с Виолеттой и совсем не предполагает, кто она такая. — Ты сейчас меня провоцируешь. Может, по отношению к Виолетте я был слишком жесток, но прав. Знаешь, эта милая с виду дама доводила меня до горячки практически каждый день. Я хотел прикончить её об стену и одновременно обнять. Она невыносимая, она – истеричка. И, кажется, в этом мире я никого не любил сильнее… но сейчас я её ненавижу. Честно, сам не знаю, для чего говорю эту чушь. Она ушла и причинила мне слишком много душевной боли, — Лазарев был готов открыть рот после таких слов. Он не знал, что Герману знакомы такие слова. Да что уж слова! Эти чувства, эта боль..! Это всё знакомо Герману?! — И моя натура просит отыграться на этой стерве! Я хочу её просто уничтожить, но понимаю, что легче мне не станет. Она бегает от меня, и думает, что неудачник-Герман ищет её… Ха-ха, ошибается. Потому что если бы я действительно захотел, она бы сидела тут, передо мной. Кому, как ни тебе, знать об этом? Так вот сейчас я всего-навсего хочу поговорить с ней. Увы, она начнёт огрызаться, и тогда я точно убью её. Выхода из ситуации не существует. И однажды мы встретимся… — Сергей просто молчал, смотря на него исподлобья и размышляя над тем, что Герман Харпер никогда не изменится. Он всегда будет тем самым Германом Харпером до последнего своего вдоха.       Герман перевёл тему с Виолетты на бизнес и пригласил друга подняться в свой кабинет. Ещё около часа Харпер рассказывал о планах на ближайшее будущее, и Сергей внимательно слушал его, давно привыкнув к таким разговорам. Ему было известно всё о работе Германа, потому что только ему статный бизнесмен расписывал каждую свою идею. Когда Ден и несколько незнакомых парней приехали к дому Германа, Лазарев предпочел уехать. Ему до жути не нравилась власть друга перед этими людьми, и сказать ничего против он не мог.       Около своего дома Сергей оказался достаточно быстро. Ветер буквально сносил с ног, поэтому мужчина быстро забежал в подъезд. Он был уверен, что Виолетта давно не спит и, скорее всего, ей даже не интересно, куда делся «хозяин». Тишину в квартире прервал еле слышный хлопок дверью. Даже не посмотрит, кто пришёл. Герман тоже всегда так делает. Лазарев заглянул в комнату, дверь которой была открыта настежь, – никого. Посмотрев в гостиную, он всё-таки заметил объект поиска с фотоальбомом в руках. Да, Виолетта спокойно стояла, прижавшись к стене одним плечом, и листала альбом с фотографиями Лазарева. Видимо, детский она уже успела пролистать, потому что в руках держала новый, посвященный общим фотографиям певца с Лерой Кудрявцевой. Сначала Сергей наблюдал за ней из коридора, потом тихо зашёл в гостиную, но девушка не собиралась реагировать на его присутствие. Точнее, просто не замечала, разглядывая яркие фото. — Интересно? — резко спросил Лазарев голосом хрипатого обкуренного дяденьки почти над ухом девушки. Виолетта вздрогнула, захлопнула толстые корки альбома и с разворота ударила им прямо по лицу Сергею. — Твою мать!.. — мужчина смотрел на удивленную Виолетту испуганным взглядом. Она засмеялась, смотря ему в глаза, хотя в душе хотела ударить его ещё пару раз за такую выходку. Виолетта положила альбом на полку и сложила руки у груди. — Извини, но надо было посильнее, да? — Вот это реакция! Пока ты тут, мне нечего бояться. — Даже ничего не скажешь на то, что я трогала твои вещи? — Это? — Сергей взял тот же фотоальбом и открыл середину, — Ничего страшного, смотри, сколько влезет. — Вообще-то, я искала бинт, и альбом попался под руку. — Зачем тебе бинт? — девушка молча подняла ногу с ослабшим бинтом, — Пойдём, — он направился в свою комнату, присел около тумбы и открыл дверцу. Бинт нашёлся быстро, Лазарев поднялся и посмотрел на Виолетту. — Садись, — он указал на кровать, Виолетта только хотела сказать, что справится сама, Сергей перебил её, — Позволь, это сделаю я, — конечно, Виолетту такое предложение удивило, она решила не спорить, ибо после всех вчерашних разговоров ей казалось, что в любом споре он не сдастся. Она медленно села и ожидала следующих действий Сергея. Он почти полностью обхватил её лодыжку и аккуратно развязал узел. — Я вчера даже не заметил, что у тебя нога перевязана. Где ты так умудрилась? — Когда пыталась вылезти из окна, соскользнула и полетела вниз. Ничего удивительного, я всегда притягиваю к себе неприятности, — Лазарев улыбнулся и слегка нажал пальцем на синюю зону. — Ещё раз так сделаешь, моя нога случайно сорвётся.       Сергей пытался сильно затянуть щиколотку, но в то же время боялся причинить боль Виолетте. Последний узелок, и готово. Сергей только посмотрел девушке в глаза, как послышался звук открывающейся входной двери. Мужчина вслушался, молясь, лишь бы это была не мама. Да, ведь она не знает о его сожительнице. — Серёжа, — Лазарев услышал отличимый ото всех голос Леры и озадаченно посмотрел в глаза Виолетте, как будто взглядом говоря, что сейчас что-то произойдёт, — Серёж, ты где? — через приоткрытую дверь он увидел, как блондинка прошла мимо, но потом она вернулась и заглянула в спальню, — А, вот ты… — Кудрявцева опешила, резко замолкнув. «Любимый» сидел на кровати с совершенно незнакомой девушкой, да ещё его руки были на её ноге... Виолетта сразу же узнала ту самую блондинку с фотографий и отдернула ногу. — Отлично. Быстро ты, однако. — Лер, — и старая добрая отмазка «Это не то, что ты подумала» была совсем не нужна. Экранный роман ещё продолжался, но в жизни давно расставлены все точки над «i». Отношения выяснены, и никто никого не держит, однако смелое заявление о расторжении романа ещё не прозвучало. — Не утруждай себя, всё отлично. Не буду вам мешать, извините, — Лера вышла из комнаты. Лазарев просто не смог не идти за ней. Он остановил Кудрявцеву, взяв за руку. — Зачем ты идёшь за мной? Я же тебе сказала, что всё нормально, и извинилась. Мы с тобой уже поговорили, и ты имеешь полное право сидеть в своей комнате с кем угодно, — блондинка упорно скрывала раздражение и обиду в голосе, но с каждой секундой становилось труднее не сорваться. Она освободила своё запястье от ладони Лазарева и сделала два шага спиной вперед. — Зачем же ты тогда приезжала, если мы поговорили? — его глаза взволнованно изучали лицо Леры, и только большая стена уничтоженной любви мешала Сергею заключить женщину в объятия. — Я… — она запнулась и опустила взгляд, — …скучала. По привычке, — сказать большего не позволяла гордость и некая затаенная глубоко внутри обида. — Ты не обращай внимания, это пройдёт. До встречи, — Лера улыбнулась и быстро скрылась за дверью.       Ещё несколько секунд Сергей без цели пялился на закрытую дверь, и в мыслях не угасали слова Кудрявцевой. Хотелось догнать её и извиниться, даже если не было чувства вины, но эти странные отношения за гранью дружбы и перед границей любви мешали каждому шагу и слову. Из угнетающих мыслей Лазарева сбил голос Виолетты за спиной. — Опять из-за меня? — тихо спросила она, хотя вопрос её был больше похож на утверждение. Сергей медленно обернулся, посмотрел в её будто провинившиеся глаза и улыбнулся. — Нет, — он сделал несколько шагов навстречу девушке, — Даже не думай винить себя. — Если бы меня не было, она бы осталась. Я не хочу мешать тебе, я должна уйти, — Лазарев скрыл свою улыбку, подошёл ещё ближе к Виолетте и смотрел сверху вниз в голубые глаза, в которых виднелись слёзы. — Ты сама понимаешь, что говоришь? — Виолетта кивнула, не отводя взгляда, — Прекрати, Виолетта. Не вини себя, мы с Лерой не встречаемся, просто она не привыкла, что мы больше не вместе. Ну ты чего?.. — он опять улыбнулся – Виолетта с каждым днём казалась ему всё милее. Может, он ещё просто с ней не поругался. Девушка опустила взгляд и тихо всхлипнула, — Не плачь, — и тут-то Сергей не удержался и вплотную приблизился к Виолетте, привлекая к своей груди. Виолетта удивилась, даже на мгновение перестала дышать и медленно остановила свои ладони на его спине, — Мы договорились с тобой, что ты больше не будешь плакать, почему опять слёзы? — он положил свою ладонь на щеку девушке, от чего она всё сильнее хотела оттолкнуть его от себя. Больше ни одна слеза не скатилась по щеке, Виолетта ровно дышала в область плеча Лазарева, но он не собирался её отпускать. — Всё в порядке? — Да. Убери, пожалуйста, руки, — всё-таки Виолетта отстранилась первая, аккуратно сталкивая со своего тела руки Сергея. Она смущенно посмотрела ему в глаза, поправив свой спадающий с плеча рукав свитера. — Извини, — девушка чуть заметно кивнула и обошла Сергея, направляясь в спальню, — Ты куда? — она остановилась, почувствовав на своей спине постоянно напрягающий её взгляд. — Я..? В комнату, — её голос дрогнул. Она поспешила скрыться за дверью, оставив Лазарева наедине с мыслями, что от него сразу две девушки сбежали.       «Странная она, — подумал Сергей и уселся на диван в гостиной, — Очень странная». И вся странность в дикости. Она то ли хочет поговорить, то ли мысленно просит оставить в покое. Она нуждается в помощи, но отталкивает каждый порыв. Теперь Лазареву становится понятной её фраза: «…никто меня не хотел слушать, я привыкла». Она привыкла к равнодушию, и его некие попытки позаботиться кажутся ей чем-то удивительным. Она всегда будет отталкивать, потому что быть «самой по себе» превратилось в её образ жизни.       Виолетта вздохнула, достала свой толстый альбом с рисунками и попыталась выбросить всё из головы. Чистый, немного шероховатый лист, несколько простых карандашей и определённые мысли – лучшее успокоительное. Она уселась на кровать и посмотрела в окно. Солнце ярко, но всё так же по-осеннему освещало крыши высоких московских домов. Но в голову почему-то лезла тихая ночь, наполненная одиночеством и спокойствием. Несколько штрихов на бумаге, и получилось что-то похожее на покойную гладь моря. Уже будто интуитивно Виолетта нарисовала девушку по пояс в воде, как русалку или загадочную Ундину. Более твёрдый карандаш изобразил лунное отражение на поверхности, а более мягкий – ночное небо, устеленное звёздами. Если в руке был карандаш, время либо останавливалось, либо исчезало мгновенно, как вода между пальцев. И так уже сотни альбомов с зарисовками, понятными только художнице, за десяток унылых лет.       Сергей медленно открыл дверь и посмотрел на Виолетту. Она водила карандашом по бумаге и даже не замечала, что в комнату вошли. По её абсолютно безмятежному лицу можно легко понять, как рисование влияет на неё. Мужчина пару раз тихо постучал по косяку костяшкой указательного пальца, Виолетта бросила на него мимолётный взгляд и будто мысленно разрешила ему зайти. — Виолетт, прости меня. Не совсем понимаю, за что извиняюсь, но я тебя чем-то обидел, — Сергей медленно присел на кровать, и Виолетта вновь подняла глаза с рисунка, — Мне очень неловко, когда между нами возникают паузы, и, видно, тебе тоже. Прости, но я не нахожу, что тебе сказать. Такое ощущение, будто я знаю только твоё имя, и из-за этого для меня ты ещё более таинственна. — Почему же только имя? Ты знаешь мою фамилию, — девушка усмехнулась и теперь-то казалась открытой. За несколько минут она успевала менять о себе впечатление, превращаясь из грустной в весёлую, из замкнутой в открытую и улыбчивую. — Ну, ещё ты замечательная художница, да. — Видишь? А говоришь, что знаешь только имя, — Сергей улыбнулся, проведя ладонью против роста челки, и посмотрел на рисунок в руках Виолетты. Она заметила это и показала ему своё творение, если, конечно, можно так назвать обычную зарисовку в простом карандаше, — Да, я не всегда рисую соборы и масляные пейзажи. Иногда тянет на простой карандаш. — Это ты сейчас нарисовала? — Сергей разглядывал изящность картинки и не верил, что это можно нарисовать за короткий срок. Виолетта кивнула, чем ещё сильнее удивила смотрителя. — Так невозможно, — он наполовину перевернул лист, дальше показалось ещё много изрисованных страниц, и этот факт не мог не заинтересовать, — А можно посмотреть? — Вообще, я не люблю, когда смотрят мои альбомы, но хорошо, тебе разрешаю, — Сергей засиял от радости, и Виолетта немного засмущалась.       Он медленно листал альбом, вглядываясь в каждую деталь, и каждая его поражала. Люди, будто сфотографированные, смотрели на него с бумаги взглядами, наполненными чем-то особенным. Виолетта простым карандашом передавала атмосферу ночи, и таких рисунков было много. Она хотела что-то сказать ими, но что именно – непонятно. Определённо она вкладывала в них свои эмоции и чувства, потому что от рисунков с объятиями и поцелуями пар веяло любовью, от рисунков с плачущими людьми – болью и обидой. Сергей долго смотрел на рисунок с девочкой, которая стояла у окна, держа игрушку в руках, и плакала. — Это я, — нарушила тишину Виолетта. Сергей отвлекся, посмотрев на девушку. — Всё своё детство я ждала маму, но мои надежды были напрасны – она умерла в аварии, когда я была совсем маленькой. Я прекрасно понимала, что она не вернётся никогда, но всё равно ждала, — Сергей сожалеюще покачал головой и заметно помутнел после её слов. — Извини… Мне очень жаль, — Виолетта сделала глубокий вдох, чтобы произвольно не расплакаться, и улыбнулась. — Там много её портретов, — она пододвинулась и перевернула страницу, попав на портрет улыбающейся Амелии. — Какая красивая..! Вы на одно лицо, — Лазарев посмотрел в глаза Виолетты, что находились так близко. И, о боже, как же очаровывал его этот глубокий взгляд. Губы Виолетты вновь искривились в смущенной улыбке, и она немного отодвинулась. — Ты настоящий мастер своего дела, — Сергей сразу же перевёл тему, — Как ты так научилась? — Не знаю, — девушка пожала плечами, — Мама тоже очень красиво рисовала, может, наследственность. Даже в пять лет меня не интересовали игрушки, и в магазинах я подбегала к витринам с карандашами и фломастерами. Рисовать интереснее, чем играть с куклами. В десять лет я решила, что буду художником, и моя хотя бы одна картина будет висеть на стенах Третьяковской Галереи. Но папа здесь решил вставить своё «Я», — Виолетта усмехнулась и опять поправила рукав свитера. — Я воспитана в доме богатого человека; отец мог оплатить любое моё желание и преподнести всё на золотом блюдце, но он никогда не решал мои проблемы. Он не пытался хотя бы раз спросить меня о моей жизни. Ему было фактически всё равно – я так думала. Но это заблуждение. У меня не было свободы, мне не дали жить своей жизнью, которую я себе представляла. После школы я училась в Берлинском Университете на факультете юриспруденции. Отец хотел видеть во мне образованного юриста, никак не чокнутого художника, а я обожаю рисовать. Я делаю это всегда. Просыпаться по утрам и бежать к мольберту – это детская мечта. Я бы могла рисовать вечность, если бы только эта вечность у меня была. Моя фантазия меня никогда не подведёт, и с рисованием мне не будет скучно. Рисовать, это как дышать. Но резко обрубив все мои планы на жизнь «чокнутого художника», во мне его уничтожили, как бумагу с не получившимся рисунком. Уничтожили человека, готового творить всё, что только творится. За два года в Германии я не брала в руки карандаш. В каком-то смысле это убило меня. Моя жизнь изменилась, и не в лучшую сторону. — Но ты же продолжила рисовать? — с нотами волнения и глубокого интереса спросил Сергей. Сквозь её слова ему будто удавалось почувствовать безмерную любовь к искусству. — Да, я бросила университет и вернулась в Москву. Приехав домой, я забежала в комнату, в которой для меня не существует ничего, кроме искусства. Я взяла свой источенный карандаш и заплакала. Он был дороже всех моих золотых колец на пальцах. Не по цене, нет. С того дня я твёрдо решила, что никогда больше не оставлю рисование, не зависимо от обстоятельств. Я превратила увлечение в смысл жизни и нисколько не сожалею. Наверное, сейчас ты поймёшь, почему папа прозвал меня чокнутым художником. Но он ничего не знал об искусстве. Возможно, ты тоже меня не понимаешь, но мне кажется, я должна была рассказать тебе об этом. — Понять такой сильной тяги к искусству я, к сожалению, не могу, но я точно так же одержим музыкой. Увы, я даже человечка мультяшного не смогу нарисовать, — Сергей засмеялся и опять посмотрел на людей, которых рисовала Виолетта, — Знаешь, каким криворуким я сейчас себя чувствую? Ну нереально так рисовать, честно! — он перевернул страницу, и перед глазами был большой нарисованный букет цветов. Не простых пятилепестковых «ромашек», которые изобразил бы он, а настоящих цветов. Тени, блики, капли! капли росы, мать твою, на лепестках! — Чёрт, как так? Ты называешь это обычными зарисовками? — Виолетта улыбнулась, пожав плечами, и развела руками. — Научи меня рисовать розу. — С чего бы ты решился на это? — А что, ты так красиво рисуешь, а я могу только домик, как в детстве – квадратик, треугольничек и окошко, — своей откровенной правдой Сергей рассмешил Виолетту. — Научишь? — Для начала ты должен различать карандаши, — девушка взяла охапку ну практически одинаковых простых карандашей. Сергей сразу понял, что тут не всё так просто. В его глазах прочитался вопрос «Как?» — Видишь эти буквы? Буквы «Н» – это твёрдость, «В» – мягкость. — Одиннадцать лет в школе проучился и ни разу не заметил этих букв. — Они не на каждых есть. Так вот самый твёрдый карандаш – это 9Н. Пробуй, — она подала ему карандаш и открыла чистый лист альбома. Сергей пару раз чиркнул по бумаге и убедился в твёрдости стержня. — Самый мягкий – 9xxВ, но такого у меня нет. Держи 8В, — теперь он мягкой чернотой закрасил окружность, нарисованную собственной персоной. — Я понял! Ночное небо ты рисовала 8В! — Чудо, а не ученик, — Сергей, улыбаясь, погладил себя по груди, — Остальные виды промежуточные между 9Н и 9ххВ, все обычно рисуют НВ – самый стандартный карандаш, которым ты, скорее всего, пользовался в школе. Бери альбом, пошли за стол, художник, — Виолетта встала с кровати и направилась в гостиную.       Чем можно заняться художнику и певцу в свободное время? Либо вместе петь, либо рисовать. Лазарев выбрал второй вариант с желанием научиться рисовать обычную розу. Для чего, он не понимал сам. Рисунки Виолетты, видимо, вдохновили его, и ему захотелось уметь хоть что-нибудь. Он уселся за столом, разложил штук десять карандашей и внимательно смотрел на своего учителя. Виолетта не знала, с чего начать, если он имеет навык изображать только домик из геометрических фигур. Сначала она сама нарисовала розу на отдельном листе. За пару минут небрежно что-то изобразила, и это реально роза! Сергей чуть не открыл рот.       «Овальчик», «палочка», «кривая» – Виолетта выражалась самым доступными фразами, внимательно наблюдая, как серьёзный тридцатилетний дядька уже целый час вырисовывает, высунув язык, лепестки цветка. Получалось у него, конечно же, криво, точнее – совсем не получалось, но она хвалила его, не сравнивая с собой. Сергей слишком увлекся лепестками, и, пока Виолетта наливала чай, его роза очень сильно «расцвела». — Шедевр? — он развернул лист к Виолетте. — Ну, почти. Лепестков лишнего, шипы большие, и листья похожи на тополёвые, а так всё отлично. — Надо на этот…как он у вас там называется? Ну… Аукцион! Вот! — девушка кивнула и засмеялась.       Ближе к вечеру Сергею позвонили, и он уехал, вернувшись уже тёмной ночью. Всё время Виолетта провела за книгой Ф. Достоевского, которую она случайно нашла на полке в гостиной. Русской литературой она увлекалась только в школе; любила читать книги в основном на английском языке. Они обычно являлись её вдохновителями на творчество. Многие серьёзные картины были созданы именно благодаря хорошим романам. Где пропадает Лазарев, её абсолютно не волновало, поэтому она спокойно легла спать.       Утром её разбудила собака. Да, собака, которой в квартире до этого момента не было. Виолетта села и вопросительно посмотрела на это черное чудо с белым носом и грудкой. Собака ходила по постели и обнюхивала, приближаясь мордочкой к ногам девушки. — Ты откуда взялась? — обратилась Виолетта к животному. Собака уставилась на её лицо и внимательно что-то высматривала. Видимо, у неё возник такой же вопрос к Виолетте. Вернувшись к своему делу, собака обнюхала ноги девушки и приблизилась к лицу, облизнув щеку, — Ну не надо, будь хорошенькой, — Виолетта оттолкнула её мордочку, но это не помешало собаке ещё несколько раз облизать лицо и шею незнакомки.       Уже через несколько минут собаке надоело приставать к Виолетте, она отошла и в зубах подала девушке бумагу, валявшуюся на другой конце кровати. Край листа был помят, видимо, очень умная собачка принесла его сюда в своей пасти. Виолетта поправила запутанные волосы и взяла бумагу. На ней была нарисована роза, но не та, которая являлась неудавшейся попыткой Сергея. Эта содержала меньше лепестков и более красивые листья. «Великий художник опять рисовал? — пронеслось в мыслях, — Как мило…».