Пленница любви

      Как бы Михаил ни злился и ни кричал Сергею вслед, чтобы тот не смел звонить, он всё равно решил опять поехать к нему. Лазарев, словно подчинившись указанию, ни разу не позвонил за три дня. Ему, собственно, некогда было: после визита Виолетты он попытался понять, что произошло, но, так и не разобравшись своей дурной головой в ситуации, психанул и подбавил алкоголическому состоянию ещё немного, напившись до тошноты. Целые сутки проспал, потом добрую половину дня пролежал полуживым в кровати. Какие уж звонки?..       Запертая дверь не стала преградой Михаилу – на особый случай у него всегда имеются ключи. Сергей давно смирился с тем, что собственная квартира не спасёт его от Дворецкого. Мужчина сразу направился в спальню и не прогадал – Лазарев, усевшийся на краю просторной кровати, внимательно смотрел на экран телефона, быстро что-то набирая и прикладывая гаджет к уху. Миша присел рядом, но не отвлекал артиста, который серьёзным взглядом пялился в пол и, судя по мимике, сжимал зубы от злости на не отвечающего абонента. — Кому..? — Миша не успел задать свой вопрос. — Виолетте, — твёрдо ответил Сергей, снова прикладывая телефон к уху в надежде, что она поднимет трубку. Но гудки в очередной раз прерывались. — Если мне не приснилось, то она приходила два дня назад, — Михаил заинтересованно взглянул на него. — Может, три… Не помню точно. Я опять её отпустил… Забыл уже, какую именно чушь наговорил, но точно сказал, что не хочу её видеть, — Сергей упёрся локтями в свои колени и закрыл ладонями лицо. Дворецкий нахмурился, что не предвещало ничего хорошего. — Чего ты молчишь? Не молчи, блять, напрягает меня тишина! — Миша усмехнулся и закатил глаза. Лазарев, конечно, умел удивлять, но на этот раз перестарался. — Да я разговаривать с тобой не хочу. Не хочу, понимаешь? Что бы я ни говорил, ты всё мимо ушей пропускаешь и делаешь по-своему. А «по-своему» у тебя всегда через жопу! Постоянно! Одно и то же раз за разом, и виноват всегда Миша! Миша, исправь! Миша, помоги! Миша, не молчи, блять, напрягает меня тишина! — Дворецкий встал перед Сергеем, возмущенно смотря, как тот снова его не слушает. — Больше ничего тебя не напрягает? Отсутствие мозга не напрягает?! — Дворецкий! — Лазарев тоже вскочил, сжав кулаки, — Чего ты припёрся вообще?! Можешь мне нормально помочь, без надрыва связок?! — Не могу! Тебе хоть в микрофон ори, ты не услышишь! — Михаил на мгновение замолчал и опустился на прежнее место, — Нет! Не могу я тебе ни в чём уже помочь. Поздно помогать! — Лазарев лёг на кровать, закрыв глаза. — Миш… — Сергей полушёпотом позвал директора, хотя прекрасно понимал, что от Миши не зависело ничего. — Сделай что-нибудь. — Единственное, что я могу сделать, так это хорошенько врезать тебе за твои ебанутые выходки, — Лазарев уставился на широкую спину друга, мысленно ругая его самыми нецензурными словами, которые только знает. Встретив его молчание, Миша решил прекратить свои ругательства и задумался, что же можно предпринять в такой ситуации. Он обернулся и вгляделся в расстроенное выражение лица Сергея. Так было жалко его, но в то же время хотелось разочек всё-таки ударить. — Я не знаю, Серёг, честно, не знаю. Для меня эта твоя Виолетта вообще не понятная персоналия! Я с ней не разговаривал никогда нормально, я не знаю, сколько ей лет и кто она вообще такая! Чего ты от меня добиться хочешь, объясни. — Хочу… сам я не знаю, чего хочу, — Лазарев тяжко вздохнул, отвернувшись на бок от проницательного взгляда Миши, который смотрел на друга и задавался вопросом: как можно быть таким балбесом? — К Виолетте хочу, — Сергей изъявил своё желание тоном маленького ребёнка, едва сдерживающего слёзы. — На ручки? Чтоб она твои унылые сопли вытерла, из ложечки покормила? — Сергей промычал что-то типа «угу». Михаил лишь удивленно покачал головой и медленно встал, посмотрев на циферблат наручных часов. — Ох, Серёга, когда ж ты повзрослеешь наконец-таки и научишься думать головой, а не пятой точкой? — Дворецкий глянул на съехавшие джинсы Лазарева, которым не помешал бы ремень. — Джинсы себе по размеру купи что ли. А то семеро насрали, один носит как будто. — Обойдусь без твоих профессиональных советов, провались уже, а… — Вставай, поехали на репетицию. Хватит валяться, два дня уже провалялся, а твой коллектив, между прочим, работал. — Начальство не валяется, а физически настраивает себя на предстоящую работу, — Сергей нехотя поднялся с кровати и подошёл к зеркалу, рассматривая отросшую щетину на лице и спутанную, словно не приводили её в порядок дней десять, шевелюру на голове. На самом деле, он всё это время не вспоминал про репетиции и не вспомнил бы, если бы Миша не приехал.       На те шесть часов, что Сергей находился в репетиционном зале, он попытался выкинуть из мыслей произошедшее между ним и Виолеттой. Всё требуемое от него Лазарев выполнял так, как следует, но, наверное, в зале не было такого человека, который не заметил странности в его поведении. Он ни разу не пошутил над барабанщиком, половину слов некоторых песен не пел вовсе, исполняя только танцевальные движения, и даже, как это крайне редко случается, упрекнул Аню в её ошибках. Его общительность куда-то пропала, и вокруг слышались только чьи-то тихие разговоры, ведь обычно громче и больше всех разговаривает именно босс. Освободив всю команду ближе к ночи, сам Сергей остался в зале. Дворецкий заглянул к нему и стоял в дверях несколько минут, но не стал мешать, оставшись незамеченным. Под нос себе напевая «Make you say», Сергей десятки, если не больше, раз повторял одну и ту же связку движений, которая не получалась на репетиции и не получается до сих пор. Каждая попытка обрывалась тем, что он поднимал не ту ногу или просто начинал последующие движения не вовремя. Он злобно топал до напряжения в икрах, вздыхал и начинал снова. Миша усмехнулся настырности артиста и вышел. В какой-то степени он был рад, что Лазарев вымотает себя танцами до потери сил и, вернувшись домой, мгновенно уснёт без выпивки. Обычно в таких ситуациях с девушками он либо пьёт, либо работает. Третьего не дано. — Шершнёв, ты не то играешь! — микрофон чуть не вылетел из руки Сергея, когда он резко прекратил петь. Денис непонимающе взглянул на певца, не припоминая, чтобы играл что-то не то. А если босс перешёл на фамилии, то сейчас будет скандал. — Всё так же, как всегда, — гитарист поправил на плече ремень инструмента. — Я, по-твоему, глухой?! Ты спутал меня в конце припева последним аккордом! — крик Сергея подействовал на каждого по-разному: Денис только вздохнул, думая, где всё же не то сыграл, Бутусов отвел взгляд, готовясь к упрёкам в свою сторону, а Дворецкий поднял глаза с экрана телефона и уселся поудобнее, воздержавшись от желания крикнуть, чтобы ему принесли попкорн. — Я три репетиции подряд так играю, и ты не путался ни разу. Именно сегодня что-то тебя спутало! — Лазарев заметно напрягся и сжал зубы. — Давайте продолжим без ссор, — спокойно предложил Максим, вставая на свою позицию в начале танца, — Начинайте уже. Сергей Вячеславович, Денис обещает исправить ошибку, — он отчитался, как прилежный ученик, назвав артиста по имени и отчеству, и подмигнул Денису, чтобы тот больше ничего не отвечал. Но Шершнёв настаивал на своём. — Я ещё раз повторяю, что не замечал за собой неправильной игры, — тон Дениса был очень спокойным, и это говорило о том, что он не хотел влезать в конфликт на пустом месте. Настроение Сергея Вячеславовича нередко давало такие сбои и играло на нервах всем участникам коллектива, однако за всё время репетиций к предстоящему шоу ничего подобного не происходило. Тем более безо всякого повода. — Кто ты такой, чтобы указывать тут, кому, что и как делать?! — Лазарев исподлобья посмотрел на Макса, — Если тебе не делают замечания, это не значит, что идеальность из тебя так и валит! — танцор кивнул в знак согласия со словами Сергея. — Ещё раз с начала! — тяжело выдохнув, скомандовал взбешенный босс и подошёл к стойке с микрофоном.       Дениса мгновенно осенило, что буквально дней пять назад Сергей попросил его сменить два аккорда в своей игре, ему понравилось изменение и он попросил теперь всегда играть так. Но в данный момент певец либо забыл про собственную просьбу, либо ему разонравился результат своей идеи. Шершнёв, ради угождения Сергею, решил вернуть прежнюю версию нот и при приближении того момента взглянул на артиста. Сергей, казалось, пел без привычного усердия и увлечения песней. Он всё время пялился в пол, исполняя слова лишь бы отвертеться от самого себя, и проницательно вслушивался в игру бас-гитары за спиной. И на том самом моменте вновь остановился, обернувшись на Шершнёва. — Что опять не так? — Денис закатил глаза, замечая, как заканчивается его стальное терпение. — Это ты меня спрашиваешь: что не так?! Ты не проснулся что ли ещё? Или просто издеваешься? — где-то в стороне громко вздохнул Миша. — Так, — Денис снял с плеча ремешок инструмента и достал из кармана скомканный лист, — Я в курсе, что ты всё равно не разбираешься, но это – ноты, по которым я играю. Они написаны ровно под твою песню, и никак иначе! Я уж точно знаю, что ничего не путаю! Чего ты добиваешься от меня?! — лицо Сергея воплощало самую настоящую злость, и он, кажется, стал уяснять, что ошибок за Денисом нет. Всё недовольство основывалось на ярости, которую вызывали вовсе ни игра гитариста и даже ни танцевальные движения, не получавшиеся у него до сих пор. — Ты по сто раз изменяешь эти ноты, и я всё слышу, — более спокойно возразил Лазарев, помахав около своего уха. — Маш! — обернувшись, крикнул он. Брюнетка вздрогнула, недоумённо посмотрев ему в глаза, — Весь номер ты загораживала меня. Кто тебя впереди ставил?! На кого все смотреть должны? — Моё терпение кончилось, — Дворецкий наконец-то решил вмешаться, поднимаясь с кресла. — Лазарев, собака такая, чего на тебя нашло? Один играет не так, вторая танцует не на том месте! А ничего, что ты в двух песнях слова перепутал местами, всё время пел себе под нос и танцевал мороку какую-то?! — Сергей вскипел сильнее прежнего, сжав с силой микрофон в руке. Его лицо заметно заливалось краской, и в глазах сверкали молнии. — Денису, между прочим, ты сам, своей рукой исправил в нотах два аккорда и нахваливал свою идею, а теперь налетаешь. А Маша… ты вообще не тут стоять должен! Встал, куда не надо, а Маша виновата! — Если я делаю не то, что требуется, пою себе под нос и танцую «мороку какую-то», может, мне вообще уйти?! Может, без меня будете репетировать и в Олимпийском тоже без меня шоу представите?! — Сергей еле сдерживал бранные выражения и желание по-настоящему наорать на всех. На его открытом лбу от напряжения показалась вена. — Боюсь, только лучше станет, — практически ему в лицо высказался Миша. Лазарев вернул микрофон на место, пнул ни в чём невиновную колонку и резкими шагами бросился к двери. — Лазарев, стой! Я с тобой разговариваю! — но певец проигнорировал Дворецкого, хлопнув дверью так, что после хлопка она открылась снова. — О Господи, Миш, лучше бы ты молчал, честное слово, — Аня недовольно вздохнула, опустившись на кресло. — Что только на него накатило? Из Лазербоя всея Руси превратился в ЛазерОр всея Земли. — Гришина, шутки свои при себе оставь. Благодари меня, что он до тебя не добрался, и не умничай, — Дворецкий снял свою куртку со спинки стула и взял телефон со стола, оглядывая ребят, — Не обращаем внимания, репетируем дальше, ладно? — и поторопился вслед за Лазаревым.       Танцоры только переглянулись и встали на свои позиции. Макс махнул рукой, и Тим задал ритм музыке. Сергей может сколько угодно психовать, а репетировать всё равно нужно. Никто не задумался о его возможных проблемах, ссылаясь на плохое настроение. Бывало и похуже. Если бы Аня в один прекрасный день осмелилась бы спросить, почему Лазарев так счастливо улыбается, уставившись на дисплей телефона, то, возможно, на данный момент она бы догадалась, что у него разлады с той «причиной» безумной улыбки. О новой даме сердца босса подозревали чуть ли не все: ну да, не мама же записана у него в контактах «Любимая» и не просто же так он выходит из зала, когда та самая «Любимая» может позвонить ему на половине исполняемой песни и он ни за что не сбросит. Последнюю неделю таких действ не происходило, и стоило бы только Ане-Шерлоку Холмсу подумать, она бы раскусила его мгновенно. Но она была слишком отдана работе, чтобы позволять посторонним мыслям мешать ей. Тем более строгий босс давно научил своих танцоров во время репетиций думать о танце, а не о том, что их совершенно не касается.       Сергей ушёл в гримёрку, еле сдержав желание разнести там всё. Он уселся на диван и стал выполнять простейшее упражнение «вдох-выдох», усмиряя всю ту злость, что копилась в душе с каждым днём всё больше и больше. Нервы шалили не на шутку, руки чесались от нужды ударить по чему-нибудь жёсткому – по Мише, например, на слова которого даже обида накатила. Он, при понимании всего, что вообще происходит, наезжает при всём коллективе!       Михаил появился на пороге гримёрки достаточно резко, но Сергей не поднял даже глаза, дрожащими пальцами водя по экрану телефона. Он туда-обратно листал ленту Instagram, хотя не смотрел ни одной публикации – безрезультативно убивал время и отвлекал себя от собственных мыслей. Дворецкий бросил куртку на кресло и пододвинул стул, приземлившись напротив Лазарева. Он следил за его хмурым выражением лица, которое не изменялось в течение нескольких минут, только губы заметно шевелились. Либо зубы настырно сжимает, сдерживая ногу, которая спокойно может проехаться по физиономии Миши, либо старается не начать повторно кричать. Дворецкий не мог подобрать слова, но поговорить с Сергеем нужно было обязательно. Последние два дня он отделывается простым приветствием при встрече и ничего не рассказывает директору, постоянно замкнут в себе, наигранно улыбается, как будто из-за какой-либо нужды, а по поведению-то видно, что всё не так, как следует. — Серёг, извини за мои слова, а, — Михаил не ощущал себя виновным и не думал, что обидел артиста, но извинение само вырвалось. Лазарев не реагировал, только стал накручивать на указательный палец прядь челки. — Я ж вижу, не в этом дело. Что ты спокойного и обиженного из себя строишь? — теперь Сергей поднял глаза на директора, выключая телефон. — Да, Миш, ты прав, — выдержанно согласился певец, но долго не смог сохранять спокойствие, вскочив с дивана. — Ты прав, блять! Не в словах дело! И не в Шершнёве, который реально не то играет! Вообще не в вас дело! — он начал размахивать руками, и его лицо снова заливалось от злости краской. Миша смотрел на него снизу вверх, вздыхая и морально готовясь к тому, что Лазарев обязательно что-нибудь сделает, не ему, так шкафу, окну или ещё чему-нибудь. — Это уже не смешно! Не смешно, понимаешь? Ты думаешь, она от меня ушла, я и забыл?! Нет, мать твою, не забыл! Я знаю, что должен что-либо делать, но вот что, я, блять, не представляю! Вместо помощи от тебя можно ожидать только наезды перед всеми. Не могу я петь! И танцевать тоже! Ничего я не могу и не хочу! — Успокойся, не ори, — Миша хотел как лучше, но Сергея это разозлило ещё сильнее. — От того, что ты орёшь, никому легче не станет. Я в курсе, что у тебя проблемы. И судя по твоему «не хочу», очень серьёзные проблемы, потому что раньше променять сцену на девушек ты был не способен. Ладно! Хорошо, я помогу тебе! — Дворецкий поднялся, задумчиво прошёлся по гримёрке и всё-таки прислонился к столу, взглянув на стоящего спиной к нему Сергея. — Скажи мне, что я должен делать. Может, мне съездить куда? — Не знаю я! — Лазарев не понизил тон, агрессивным рывком развернувшись к Михаилу лицом. — Просто понятия не имею! — шумно выдохнув, он взял стакан с водой, стоящий на столике, и сделал пару глотков, подойдя к Мише. — Я люблю её, понимаешь? Очень сильно. Я никого так не любил. Не было ещё такой девушки рядом со мной! С ума сойду, если она не вернётся! Умру! Слышал?! Потому что мне ничего не надо без неё! — он снова отвернулся и, видимо, собирался выйти из гримёрки, но неожиданно остановился. В кармане лёгкой вибрацией напомнил о себе телефон. Показалось?.. Нет. Сергей, увидев на экране новое сообщение от Виолетты, был готов поцеловать дисплей, но воздержался. Радоваться не спешил. И оно того не стоило…

— Серёжа, здравствуй. Извиняюсь за каждое своё слово, но я должна это написать… Надеюсь, ты и так понял, что между нами всё кончено. Мне очень жаль за произошедшее, но ты стёр все рамки. И вместе с рамками стёр нас… Нас, которых больше нет. Вроде, это такой пустяк, но я не собираюсь переступать гордость, ты меня знаешь. Поэтому я решила всё за нас двоих, пусть это будет не совсем правильно. Если ты позволил мне уйти однажды, то второго раза я уже не допущу. Честно, я хотела вернуться, но к чему, если это нужно было только мне одной?.. Ты, наверное, понимаешь, о чём я. Твой же выбор был сделан в тот вечер, поэтому, прошу, не обязательно названивать мне по сто раз на день и писать. Теперь это уже будет лишним. Прости меня за всё… 11:48

      Сергей несколько раз пробежался глазами по строчкам в сообщении, считая это какой-то ошибкой. Нет! Это ошибка! Это не она писала! Каждое слово внушало недоверие, но стиль изложения мысли до ужаса напоминал манеру разговора Виолетты. Сергей тяжело задышал, снова перечитывая текст, и теперь телефон дрожал вместе с рукой. Тысяча и одна мысль о том, как так всё получилось, пронеслась у него в голове. Такая злость внезапно нахлынула на Лазарева, что он, казалось, был готов забрать свои слова о любви обратно и больше не бросаться ими при каждом удобном случае. Потому что любви на полгода не существует. Любовь – это навсегда. Любовь – это чувство, испытуемое каждым взаимно, а не им одним. Она была готова на такое внезапное расставание?.. А любила ли она вообще? Только теперь, охваченный яростью, он осознал ход ситуации. Дворецкий непонимающим взглядом смотрел на остановившегося певца и хотел уже спросить, в чём обстоит дело, как тот медленно повернулся с выражением лица злее прежнего. — Сука! — Сергей замахнулся и бросил телефон в стену со всей силой, будто в его проблемах виноват гаджет, показавший это сообщение. От устройства разлетались самые настоящие щепки и осколки. Но этого Лазареву не хватило. В другой руке он всё ещё держал тот опустошенный стакан. Отведя руку назад, он вдвое сильнее швырнул стеклянный предмет в эту же стену. Удивительно, что на звуки треска никто не прибежал. — Нет! Не может быть! — утешить себя Сергей даже не пытался. Он оперся одной рукой о стену, опустив голову и прокручивая в голове эти несчастные слова. — Серёг, — тихо вмешался директор, испуганно смотря то на артиста, то на разбитые вдребезги предметы, — Ты чего?.. — Не может быть! — крикнул он громче, ударив стену ладонью, посмотрел на Михаила и помчался быстрыми шагами прочь из гримёрки.       Сергей не думал, куда и зачем идёт. На эмоциях он вырвался из здания в той футболке, в которой репетировал в зале, не обращая внимания на февральский мороз. Было плевать на всё, что окружало. Даже на то, что машина являлась его собственной и эти грубые дергания и хлопки дверью до звона в ушах причиняют вред никому иному, как ему самому. Он уселся на водительское сидение, но не намеревался никуда ехать. Наконец-то в одиночестве, хоть и с надеждой, что не прибежит Миша и не станет стучать в окно, пока ему не откроешь. Лазарев просто хотел, чтобы его на время оставили в покое и не трогали, не звонили, никуда не звали, не спрашивали, что случилось. Но, когда Дворецкий, каким-то образом понимая это, только отвечал на его приветствие тем же «привет», что звучит намного безразличнее, чем привычное «здорóво», Сергея начинало злить равнодушие директора к его расстроенной гримасе. Порой сам не понимал, чего хочет, но сейчас – тишины, пустоты, покоя, алкоголя. Очень тяжко вздохнув, он закрыл лицо ладонями, запрокидывая голову на кожаное сидение. Неужели… неужели этот чёртов философ Герман был прав, что связываться с Виолеттой – заставлять себя страдать? Он не зря говорил: «Она вынуждает влюбиться в себя безумно, забыть о мире, а потом её резко нет по неизведанным причинам. Просто нет. Не любить её невозможно, а любить – страдать. Если не с начала, то в конце…». Не зря. А Сергей не слушал. Ему казались глупыми слова Германа, потому что тот и не любил никогда её. Она отвечала ему на нелюбовь, и всё – очевидно же. А вот он любил. Тогда почему закон не сработал?       Может, сейчас ему должно быть больно, но он не ощущал ничего. Он просто не понимал, как так смогла поступить его Виолетта. Та девушка, которая благодарила его, что он появился в её жизни. Искренняя, капризная, но такая его. И в одночасье чужая. Теперь он не чувствовал с ней той связи, которая была между ними прежде. Теперь она отдалилась на такое расстояние, на котором они были в день, когда она, незнакомка, поблагодарила его за помощь и без слов прощания уехала в Америку. Огромная пропасть больше не позволяла ему думать о ней, как о любимой женщине, ради которой он был готов на всё. Отныне эта дама никто, как бы сердце не шептало там о каких-то ненужных никому чувствах.       Нужно было просто поехать домой и поговорить с умным человеком о несправедливой жизни. С собой, например. Сергей внушил себе позитивные мысли, натянуто улыбнувшись собственному отражению в зеркале, и повернул ключи в зажигании. Появлялось ощущение, что от нервов он постепенно начинает сходить с ума, ещё и притворно улыбается, как дурак. Не время и не место психовать, но, смотря на не собирающегося выезжать со стоянки и пропустить Лазарева водителя чёрной Toyota, очень хотелось выйти и яростно указать поторопиться. Сергей сдержался, откинулся очередной раз на сидение и предпочел чуть подождать, начиная стучать пальцами по рулю. Минута, две, три, казавшиеся ему адской вечностью, а чужая машина стоит на месте. Лазарев начал отстегивать давно мешающийся ремень, и как назло это не получалось. То ли одержанные нервами пальцы, то ли закон подлости, то ли фиксатор впервые на всё своё существование решил поглючить. Бросив попытку освободить себя лишь бы не разозлиться ещё сильнее, Сергей собрался позвонить Дворецкому, чтобы тот не искал его и забрал оставленную одежду, но, не обнаружив телефон и вспомнив, во что он был превращён, он несколько раз ударил по рулю и стал сигналить до сих пор стоящему Toyota. Не день, а проклятье. Лазарев ещё раз попытался отстегнуться, что прекрасно получилось, но от намерения выйти из автомобиля отвлекло лицо в противоположном окне, нагло разглядывающее его. Не успел он всмотреться, как передняя дверь открылась, и на пассажирское сидение уселась Лера. Но..? — Не обозналась, — Кудрявцева устроилась удобнее, по-хозяйски положив сумку на заднее сидение. — Второй раз сегодня тут прохожу и думаю: Лазарев, не Лазарев? Дай-ка, говорю, посмотрю обивку сидений, а тут и сам хозяин! — Сергей грустно улыбнулся, удивляясь этой всемогущей женщине. — Привет, Лер, — вставив упущенное приветствие, кивнул он. — Привет, мой дорогущий! Дай я тебя поцелую, давно не видела! — Лера потянулась к нему, и ему ничего не оставалось, кроме как подвинуться ближе и первому обнять её. Кудрявцева оставила поцелуй в уголке его губ, получив подобное в ответ. В их дружеском поцелуе сомневались многие, но они-то точно знали, что ничего он не означает. — Серёнь, а что произошло? Почему такой опечаленный? — заботливо поинтересовалась девушка, внимательнее вглядываясь в расстроенные глаза Лазарева. Его эмоции, его взгляд, движения она читала, как открытую книгу, и ему редко удавалось обмануть её, лишь наигранно улыбнувшись, что могло бы прокатить с другими. Но её забота оказалась ненужной Сергею. Даже с ней он не хотел разговаривать на данный момент. — Лерусь, не вникай, это не так важно. Я не хочу сейчас обсуждать мои проблемы, лучше ты расскажи про свои «печали», — он отвел взгляд на дорогу, где уже не было несчастной мешающей машины, и попытался перевести тему, — Тебя подвести куда-то? — сияющая улыбка Кудрявцевой пропала с лица. Настроение и ответ Сергея ей как минимум не понравились, но настаивать на этом разговоре она сочла лишним. — Домой… только если тебе нетрудно, — с холодностью, как и он, ответила Лера, чувствуя, что Сергей нехотя, из вежливости вызывается подвести её, и на то у него есть свои причины. Отказать она уже не смогла: а что он подумает? приходила обивку сидений посмотреть?       Домой Сергей вернулся около восьми вечера. Нет, Кудрявцева не заняла и часа его свободного, как он сам решил, времени: до родной её обители они доехали чуть более чем за полчаса. Лера отвлекла его от тяжкой реальности, пыталась развеселить, так привычно красиво улыбаясь, сверкающим взглядом успокаивая и сочувствуя грустному виду артиста, и в болтовне с ней он забылся. Почему вот Дворецкий так не умеет?.. А потом… он остался наедине с самим собой, и ещё хуже стало на душе. Попав в пробку, он ощутил возвращение нервного состояния, теперь стук пальцами по рулю был настырнее и громче, и сигналил Сергей теперь не единственной Toyota, а целой сотне различных машин. И пусть от этих сигналов не зависело ничего, только злило тех, кто находился в таком же положении спереди. Лазарев не знал, чем себя занять. Одну-единственную игрушку-спасительницу в таких ситуациях он разбил о стену, поэтому пришлось сидеть, беситься, слушая тишину, ибо радио достало, а не, как обычно, миллион раз фотографироваться в одном и то же ракурсе с одним и тем же выражением лица. Когда мертвое скопление автомобилей наконец-то восстало и двинулось чуть вперёд, Лазарев не спешил давить на газ и подождал момента, чтобы спокойно свернуть, избегая очередного стояния. Сзади послышался не один недовольный сигнал. Да, люди торопятся на обед по домам или, наоборот, уже на работу, а самовольный гражданин ждёт подходящей секунды, когда сможет хитростью вылезти и уехать. Выругавшись матом на тех, кто выражает своё возмущение через противные сигналы, хотя сам несколько минут назад сигналил впередистоящим, он не бросил свою идею и с позволения светофора всё-таки повернул направо. Встречные машины стали останавливаться, и наверняка водители думают: «Какого чёрта этот идиот лезет?». А Сергей с довольной улыбкой сильнее нажал на газ и поехал по пустой дороге узкой улицы. Чуть не замутил аварию, зато сэкономил сколько времени!       Лазарев остановился в уютном кафе на той же незнакомой улице, заказал себе десерт и кофе с молоком, плюнув на правильное питание и подобную ерунду. Официантку, которая принесла ему заказ, он не заметил, уставившись на не приметный ничем вид из окна, и даже удивился, когда опустил взгляд и увидел блюдо. В кафе появилась брюнетка, с первого шага за порог заведения привлекая внимание знаменитого посетителя. Сергей изучающее осмотрел её, когда она заняла столик недалеко от него, и ему не переставало мерещиться, что перед ним Виолетта. Всё время, пока девушка, не поднимая глаза с экрана телефона, пила чай, он задумчиво смотрел на неё. Пристальный взгляд на себе она ощутила и посмотрела на Сергея своими карими, почти чёрными глазами. Он словно очнулся, и образ любимой… когда-то любимой голубоглазой брюнетки растворился в воздухе. Поспешно вытащив и бросив на стол несколько купюр за так и не тронутый, уже остывший заказ, он вышел из здания по направлению к какому-то скромному почти безлюдному парку. В данный момент он просто хотел прогуляться где-нибудь вдали ото всех и освежить свои мысли, в которых так и вертится: «Я схожу с ума». Он медленно шёл по узкой аллее, пиная попадающиеся под ноги камешки, и не замечал никого, ощущая себя одиноким посетителем парка, но снова и снова оборачивался на голоса, доносящиеся сзади, и видел перед собой людей, мимо которых уже проходил, но не заметил. В мыслях была она… Это одиночество травило огромным количеством воспоминаний, связанных с Виолеттой. Её недовольный взгляд, обращенный на его оголённый торс, когда он по привычке не надел футболку и пожаловал извиниться перед незнакомкой. Да, тогда она была готова сожрать его, и не потому, что он красавчик, а от злости на наглость. Её виноватая улыбка и искреннее извинение за слова о Яне, её терпимость, когда он жутко тупил, пытаясь нарисовать хоть что-то. В тот момент он понял, что эта девушка будет его. И не потому, что она поддалась его обаянию – она терпела его глупые вопросы о том, что для неё является слишком простым, терпела «издевательство» над искусством в лице самого Сергея, который, как выражалась Виолетта, держал карандаш как золотой стержень, готовый вылететь из руки, если он чуть ослабит пальцы. А её слова о любви?.. «…Если уйдёшь ты, мне будет хуже, чем когда-либо было в жизни». От одной фразы верить в происходящее хочется всё меньше и меньше. Эта маленькая вредная девчонка, которую он был готов и, наверное, готов до сих пор оберегать от мира сего… Она же не могла…       За окном темнел спокойный февральский вечер. Ветер гонял крупные снежные хлопья над землёй, по виду не ощущалось должное приближение весеннего тепла. Сергей уселся на стул, поставив перед собой бутылку виски, и, опираясь подбородком на подставленную руку, задумался: пить, не пить? В свободной ладони он крутил из стороны в сторону небольшую фоторамку с красивым селфи, сделанным на пляже в Майами. Виолетта постоянно просила убрать эту фотографию, запечатлевшую один из замечательных моментов, с открытого всем вида в гостиной, хотя получилась на ней очень даже хорошо. Вполне возможно, причиной является её ярко улыбающееся лицо с закрытыми глазами, но без него это фото не было бы таким красивым. — Серёж, держи меня, а не телефон! — кричала она тогда, крепко зацепившись руками за шею мужчины. — Держу я, — отвечал он, нагнувшись чуть вперёд, чтобы Виолетта не слетела с его спины, и снова уставился в телефон, пытаясь набрать пароль на тусклом экране, что не очень успешно получалось из-за яркого солнца. — Вообще ничего не вижу. Виолетта, сиди спокойно, не вертись, из-за тебя палец соскользнул. — Может, ну эту твою фотку? — Виолетта чуть выпрямилась, придерживая рукой край короткого платья, взлетающего от порывов ветра. — Сиди, сказал, тихо, — шутливо пригрозил Лазарев, наконец-то включив камеру и автоматически погладив стоящую чёлку. — Давай, улыбайся, красавица моя! — Я не умею улыбаться, — Виолетта, почувствовав руку Лазарева на своей ноге, отпустила его шею и попыталась усмирить гоняемые океанским ветром волосы. — Да не ври, не умеет она! Ещё как умеешь! — Сергей улыбнулся своей чарующей фирменной улыбкой и приготовился нажимать на кнопку, неожиданно пощекотав одну ступню девушки. Она засмеялась, ударив его коленкой в ребра, и он нагло начал фотографировать её улыбку. — Прекрасно!       Одна какая-то фотография, а такие воспоминания пролились на душу сладким ядом. Почему-то в тот момент он не понимал, что был безумно счастлив. Смотря на изображение девушки, Сергей сдержал в себе умиленную улыбку. Вроде, не винил её в том, что внутри у него образовалась немая пустота, ведь сам виноват, а, вроде, какая же она всё-таки… Палец соскользнул со стеклянного края красивой фоторамки, и она с грохотом упала на стол вниз фотографией. Разбил. Молодец. Сам не понял, на что именно разозлился, но со злости смахнул крупные осколки на пол, а фотографию, вылетевшую из держателей, порвал пополам и бросил к стеклу. Как же хотелось перестать от одной мысли о Виолетте перескакивать на другую и просто забыться! Только с таким желанием Сергей вспомнил об алкоголе, на краю стола ожидавшем, пока у Лазарева закончится терпение винить себя во всей этой дурацкой истории. Не церемонясь со стаканами и закусками, он сделал несколько больших глотков, поморщился, отдышался и выпил ещё примерно столько же. Пока здравый смысл не решил дать отбой, Сергей пошёл за остальным алкогольным содержимым, которое имелось в квартире, и понял, что припрятанные бутылки заканчиваются. Живём сегодняшним днём, – подумал он и достал последние три.       Лазарев ощущал, что с каждым глотком, ему только лучше морально. За полтора часа он опьянел так, будто не переставал пить неделю. В мыслях уже ничего серьёзного, потому что взгляд цепляется за каждую ерунду и он автоматически начинается задумываться, почему именно такие обои выбрал для гостиной? «А вот если бы Виолетта была бы тут, сколько бы раз она ударила меня, из-за того что я… Стоп! Что, даже две бутылки виски не помогают против неё?.. Может, она бы меня и не ударила вообще… Или…». Пьяный бред не покидал его мыслей, но спать он настырно не собирался, начиная открывать третью порцию. И вечер бы имел прекрасный конец, где до дури пьяный Лазарев уснул бы прямо за столом, но всему стал преградой откуда-то явившийся Дворецкий. — Вернулся что ли? — с порога квартиры крикнул Михаил, — Где был-то? Я уже приезжал два раза. Вот, куртку твою при… ты чего? — директор, увидев обстоящую картину в гостиной, замолк. Чуть не наступив на осколки на полу, он осмотрел со всех сторон друга, который не обращал на него никакого внимания, и приземлился на соседний стул, — Что за фигня сегодня происходит? — Лазарев молча поднёс к губам горлышко полной бутылки, и Миша попытался у него отнять. — Серёга, хватит! — Отстань, у меня скорбь, — он в сторону отвел руку со своим «спасением» и взглянул в глаза директора. — Хотя бы сейчас не лезь ко мне. Хочешь знать, что за фигня происходит? Я сам не понимаю! Завтра спроси или через неделю! Всё, уходи. — Нет, мой друг, так дело не пойдёт… — Михаил всё же забрал бутылку, ибо сопротивляться Лазарев был не в состоянии. — Не знаю, что ты там скорбишь, но превратиться из нормального мужика в подбитого алкаша я тебе не дам. Завтра ты мне без отговорок всё объяснишь, а сейчас вставай быстро! — Дворецкий поднялся со стула, ударив Сергея по плечу, на что тот сильно пошатнулся. — Вставай, я тебе говорю! Не заставляй меня тащить тебя за ногу в спальню! — Миш, я тебя так люблю, но испарись, пожалуйста, — вяло пробубнил Сергей, придерживая тяжелую голову подставленной рукой. — Ты мне не мать, чтобы указывать, понял? Иди домой, тебе тут не рады. — Вот именно, что я тебе не мать: уговаривать не буду. Тресну разок, и даже совесть не будет грызть! У тебя генеральные репетиции, премьера шоу скоро, а ты сопли свои развесил и вон что творишь! Лазарев, последний раз говорю: вставай! Спать пора уже. — Не хочу с тобой спать, — Михаил шумно вздохнул и потянул Сергея за руку, пытаясь поставить его на ноги. — Отстань! Отстань от меня! — в попытках освободить руку Лазарев еле устоял и чуть не повалился на директора. — Мих, давай обнимемся, — он улыбнулся и полез с объятиями, но Дворецкий развернулся и потащил его за собой к спальне. — Блять, вот пьянь-то! Кому скажи – не поверят, — Миша не заботился о том, что Лазарев еле передвигался в пространстве, один раз ударившись об косяк лбом, и с силой тянул за собой. На кровать Сергей буквально прилетел, пьяным сознанием понимая, что Дворецкий решил испытать свою силу на беспомощном нём. Через минуту полной тишины директор вернулся в спальню со стаканом воды в руке, подавая другу на ладони таблетку. — На, выпей! — Зачем? Что это? Отрава? — Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это иначе. Пей, говорю, алкоголик! Завтра голова болеть не будет, — Сергей без лишних вопросов подчинился наглому напору Михаила. — Всё, утром приеду, — хозяин квартиры только невежливо зевнул, укрывшись одеялом. Конечно, от снотворного в сон быстро несёт. Эх, Серёга-Серёга! Сам себе создаёт проблемы и потом мучается, запивая горе виски…