Пленница любви

      Дворецкий сдержал своё слово и на самом деле явился на пороге квартиры Лазарева в девять утра. Он был вполне уверен, что Сергей спит и просыпаться не собирается, но каково было его удивление, когда он увидел его сидящего в гостиной на том же месте, что и прошлым вечером, только в более жалком состоянии и с бледным лицом, выражающим страдание, как будто его сейчас из-под пытки вывели. Одежда прежняя, волосы в разные стороны, ноги закинул на соседний стул, будто дивана мало и на двух стульях полулежа удобнее. Сергей взглянул на гостя, если можно так назвать Мишу, усталым, разбитым взглядом и только молча поморщился, потерев одной рукой висок. — Уже не спишь? — с реальным удивлением в глазах спросил директор, усаживаясь на диван. — Представь себе, — сквозь зубы ответил Лазарев, снова морщившись от головной боли, против которой не помогает лекарство. — Спасибо тебе, милый друг, за заботу о моём сне, блять. Следующий раз, когда захочешь меня обмануть, убирай упаковки из-под снотворного обратно, — Михаил начал смеяться, улавливая на себе грозный взгляд Сергея. — Тебе смешно, а мне что-то не очень…       Дворецкий замял свою вину простым объяснением, якобы был не уверен, что Сергей после хлопка входной двери не продолжит пить. Он прогнал певца в ванную, а сам соизволил убрать бардак, оставшийся с прошлого вечера. Вот нужно было ему убирать бутылки и осколки за этим истеричным индивидом, приходить к нему, спрашивать, в чём дело, доставать беспокойством, хотя тот охотно просит оставить в покое? Определённо нет. Ему это вовсе не сдалось, но, к сожалению, Лазарев ему не чужой, чтобы просто так взять и бросить его, когда он точно уверен, что Миша придёт. Ему всегда нужна помощь, пусть он ногами и руками упирается и кричит: «Сам!», всё равно кто-то должен рядом поддерживать его и иногда даже пнуть под зад. Поддерживает чаще семья, а вот вторую вариацию помощи организовывает Дворецкий. — Михаил, Вы такой любезный, у меня слов нет! — восторженно воскликнул Лазарев, увидев на столе тарелку с горячей яичницей. Директор проигнорировал его, отпивая кофе и уставившись в гаджет. — Даже прибрали здесь немного! Такое благородие от Вас является весьма неожиданным. А как яичница пахнет..! Буду всю жизнь Вам признателен за этот завтрак! Надеюсь, в этот раз Вы мне ничего не подложили? — Садись, блять, и жри молча, интеллигент хренов! — Сергей уселся на стул и принялся за яичницу. Миша решил не откладывать предстоящий разговор в долгий ящик, поэтому ему показалось, что самое время начать. — Может, расскажешь: что вчера случилось? — Лазарев исподлобья взглянул на него, не отвлекаясь от трапезы. — Не порть аппетит. — А всё-таки? Я же правильно понял: это касается… Виолетты? — Михаил взглядом указал на ту порванную фотографию, лежащую на кофейном столике, остатки которой он не выбросил вместе со стеклом. Сергей бросил вилку на тарелку, прекратив жевать, и недовольно уставился на друга. — Да! Ты всё всегда понимаешь правильно! Сейчас ты начнёшь кричать, что я виновен во всём, но знай, что я! я готов на коленях просить у неё прощения! Точнее… нет, я был готов вчера. До того момента, когда узнал, что ей абсолютно всё равно на это! Ей не нужны извинения, она ведь гордая! Теперь для меня нет Виолетты… Не думал, что позволю себе это сказать, но я не хочу слышать, говорить, думать о ней! Всё! Можешь выбросить те обрывки. — Ты серьёзно? — Миша сложил руки у груди и недоверчиво посмотрел Сергею в глаза. — То есть, такой исход у твоей пламенной любви, значит? — На мою пламенную любовь, видимо, ответа не было, а любить безответно нет смысла, — Лазарев спокойно продолжил свой завтрак, будто говорил не о том, что так больно ранило его ещё вчера. — Либо вы любили оба, либо не любил никто. Если ведёте себя как идиоты, значит, никакой любви между вами не было! — Дворецкий достаточно много знал об рухнувших на глазах отношениях, поэтому не поверил в такое спокойствие певца, который обычно заморачивается из-за всего, что с ним происходит. — Миш, ты прекрасно знаешь, как я относился к ней… — Вот именно, что я знаю! Поэтому не могу понять, почему ты плюнул на всё с высокой колокольни и сидишь, сложа руки! Хватит жевать, ответь мне! — Михаил вскочил со стула, ударив по столу кулаком. — А что я ещё должен сделать?! — Лазарев тоже встал, снова бросив вилку, только теперь вдвойне сильнее, и она с грохотом улетела на пол. — Она в своём обращении попросила меня больше не лезть к ней! Что мне ещё делать?! Какого чёрта я буду навязываться к той, которой я нахрен не сдался? Или, может, мне наивно верить в лучшее, любить её всем сердцем и душой и подождать, когда она вернётся где-нибудь через годок со словами: «Привет, Серёжа! Я так долго не возвращалась, чтобы ты по мне соскучился. Надеюсь, ты меня не забыл!»? Так, да?! — В том-то и дело, что ты не должен ждать, Лазарев, не должен! Нужно найти её и поговорить с ней лично. Что-то не так здесь! — Я не хочу этого! Не хочу искать её, не хочу говорить с ней! Мне без всей этой ерунды всё ясно! — со странным, защемляющим чувством в груди крикнул Сергей и направился в спальню. — А ты любил её вообще?! Очередной твоей игрушкой была! В любви признавался, а как поругались, так чёрт с ней, да? — но в ответ послышался только мощный хлопок дверью.       Сергей улегся на кровать и схватился за раскалывающуюся от стука в висках голову. Так отвратительно морально и физически ещё никогда не было. В одну уничтожающую боль соединились дурацкий, сводящий с ума звон в голове и это щемящее чувство в груди. То ли жуткое угрызение совести и осознание вины, то ли беспомощность в ситуации, когда тебя бросили… И вся боль от понимания, что уже никто и ничто не может помочь. Да, Дворецкий пытается, но ничего не выходит, только хуже. Лишь взбесит сильнее, поворошит то, что вот-вот утихло, и всё – никакого толка. Одному, как ни странно, гораздо легче. Легче ощущать внутри пустоту, когда никто не пытается докопаться и дотронуться до неё. Легче вспоминать, как был счастлив, смотря в любимые глаза, когда никто за спиной не кричит: «А ты любил..?». Да что за вопрос такой идиотский? Безусловно, да. Или…       Прошёл месяц. Сергей изменился так резко, что Миша не поверил появлению артиста на репетиции абсолютно уравновешенным и весёлым уже на следующий день после их последней ссоры. Он улыбался так, будто из его памяти вырвали те несколько дней, морально сломивших его. Первым, что Лазарев сделал, так это извинился за своё истеричное настроение перед командой и с задором попросил всех вставать на свои места. Его привычные шутки и заражающий смех вернулись, а Миша следил за каждым движением, за каждым его морганием, всё шире раскрывая глаза. Да, единственное, про что забыл Сергей в повседневной обстановке, это поздороваться с Дворецким, поспорить, может, или хотя бы просто переброситься парой слов. Он и не взглянул на него, появившись на пороге репетиционного зала. На единственный вопрос, который прозвучал со стороны Михаила: «Ну ты как?», Лазарев невозмутимо ответил: «Отлично, а что произошло?». Прекрасно играет, — сделал вывод директор и больше не вмешивался в «игру». Обида продлилась неделю, потом Михаил не выдержал этого тупого молчания, если вдруг все вышли на «перекур», а в зале остался он и Лазарев. Просто ни слова. Незнакомцы, которым плевать на присутствие друг друга. — Сергей Вячеславович, — Миша нарушил тишину, присев на кресло. — Да, Михаил Михайлович, я Вас слушаю, — директор вскинул бровями, когда его уши уловили иное обращение, а не привычное «Михал Михалыч». Сергей ковырялся в спортивной сумке, судя по всему, в поисках своего нового телефона, которого долбануть об стену ему теперь было бы до жути жаль. Разве что в порыве ярости. — Хватит, может, в молчанку играть? Ну не по пять лет нам, согласись. — Соглашаюсь, — покорно ответил Лазарев, бросив сумку обратно на диван, и пошёл рыскать среди кучи чужих вещей на столе свой смартфон. — Да? А ведёшь себя, как обиженное дитё, — певец заметил, что Дворецкий снова разгуливает по лезвию ножа, как по бульвару, и совершенно не сторонится ненужных разговоров. Это последняя капля терпения Сергея, и Миша настырно рвётся её испить. — Лазарев, хватит, серьёзно. Мы оба прекрасно понимаем, что это совершенно не повод дуться. Ну, я же как лучше хотел, в конце-то концов. Так ведь не может быть, я уверен, ты осознаёшь это, просто настырничаешь. Не представляешь, как ты злишь меня своим поведением… — Хотел как лучше, получилось как всегда… Сейчас я найду свой телефон и уйду, чтобы больше не злить тебя, — Мише надоело, что Сергей ходит туда-сюда по залу и не пытается как-либо шагнуть навстречу нормальному общению, заботясь только о своём телефоне, который был у директора в кармане. Дворецкий достал свой мобильный и специально позвонил Лазареву, чтобы тот услышал сигнал около него. Сергей резко обернулся на странную музыку позади себя и удивленно посмотрел другу в глаза. — Ты издеваешься? — Нашёлся телефон? Вот теперь давай ты присядешь, и мы нормально поговорим… — Нет, мы не будем разговаривать! Я просто попрошу тебя больше не пытаться меня учить и упрекать в моих ошибках, особенно если это касается того случая. Ничего мне не говори! Забыли, всё. И без её имени, пожалуйста. Верни телефон, — Сергей протянул руку, на что Миша осмотрел его осуждающим взглядом. — Миш, помнишь, как мы летом каким-то образом жили, не зная всего этого? — Дворецкий не отвел глаз, не понимая, к чему он клонит. Лазарев молча ждал, пока директор хотя бы кивнёт, что он и сделал спустя несколько секунд. — Вот так же и живём прежней жизнью, ага? — улыбка артиста настораживала Михаила всё сильнее. Он хотел вскочить и закричать: «Ты серьёзно?!». Но воздержался. — Ну, Миш, отдай телефон, я в туалет хочу, — Сергей засмеялся, изобразив едва сдерживающего нужду человека. — Без телефона не получается что ли? — с серьёзностью спросил он и протянул смартфон. Лазарев ни одного слова благодарности не выразил, на самом деле рванув в сторону туалета.       Таким странным образом они наладили прежнюю связь между собой. И всё действительно встало на свои места. Репетиции не заканчивались, Сергей работал на износ, совершенно не давая себе продыху. Да, трудолюбие и дикое желание показать результат высшего уровня, но всё-таки больше попытка отвлечь себя от собственных мыслей. С раннего утра и до позднего вечера в репетиционном зале. Если не в зале, то интервью, фотосессии, студии, радио. И ни минуты покоя. Он уставал и нарочно не оставлял себе хотя бы капли сил и вообще желания унывать в то время, когда из-за него может полететь, разрушиться и больше не восстановиться всё, что так долго готовит и отрабатывает не один он, а целая большая команда. Он хотел сделать лучше себе, но себя же при этом мучал. Постепенно вся бешеная беготня вокруг шоу превратилась в его образ жизни. Танцы получались во много-много раз лучше, и теперь нога вступала вовремя, не поднимаясь, когда совершенно не нужно. Злобно топать не приходилось: всё в такт, всё верно. Сергею уже не мерещилась неверная игра, и расстановка стала казаться абсолютно правильной. Разлады в коллективе лишь мелкие и по глупым поводам, а мирит всех босс, который совсем недавно провоцировал преждевременные окончания репетиций. Атмосфера была той, когда реально хочется работать, работать и ещё раз работать.       Все были только рады иному настрою Лазарева, вот только Мише это явно не нравилось. Он с презрением и страхом наблюдал за идеальным спокойствием и безразличием Сергея, который, как и требуется, танцевал вместе со всеми и напевал весёленькие песни, и задумывался, что он такого с собой сделал, чтобы за какие-то сутки превратиться в свою, на то время, противоположность. Дворецкий серьёзно боялся, что в один прекрасный день рухнет эта тоненькая грань между самим Лазаревым и его собственными мыслями и чувствами, которые он под замок, видимо, заточил, и Сергей задаст жару всем. Жару – в смысле «конец». Одно неправильное слово или действие, и разрушится всё, весь тот барьер, что так бережно оберегает и певца, и его окружающих. Он не робот, и собственные чувства не смогут ему быть чуждыми. Однажды вернётся, однажды нахлынет и утопит. Ему никогда не было так наплевать, и сейчас ему тоже не наплевать, он просто взял себя в руки: он сильный. Из-за него одного может не стать всего, и он понимает. Все аплодируют: «Сергей Вячеславович успокоился!». Но кто представляет, чего ему это стоило? Никто. И Миша тоже. Лазарев запретил лезть к нему с такими вопросами, запретил трогать «забытое» прошлое. При этом и он сам, и Михаил понимали, что нисколько не забытое, что себе же в первую очередь врёт, но держится. Ему никто не может сейчас помочь: либо он принимает это и отпускает, либо возвращается и пытается всё поставить на свои места. Отпускать Сергей не хотел, хоть и старался забыть, но держал возле себя, и возвращать ничего тоже не желал. Думал: если был бы шанс поговорить с ней, всё равно бы отвернулся и ушёл. А кого-то ещё гордой называл… Дворецкий смотрел ему в глаза и всегда хотел подать руку помощи – пусть выговорится, может, легче станет. Однако не осмелился ни раз. Не хочет быть той самой «клавишей взрыва». Не тот случай, чтобы выворачивать душу наизнанку.       С самого утра завалив поздравлениями и цветами маму и Алину, Сергей-цветочник с сияющей улыбкой явился в зал и быстренько распределил, кому из представительниц прекрасного пола, состоящих в его коллективе, какой букет дарить. Ведь на календаре 8 марта, а на этот праздник Лазарев ещё ни разу глаза не закрывал. Все девчонки, что так преданно работают с ним и терпят такого противного босса, как выразился сам Сергей Вячеславович, получили от него цветы, поздравления и поцелуи. Ещё, как подарок, босс преподнёс короткий рабочий день – отпустил всех около четырёх часов дня. Парни презрительно на него посмотрели напоследок: «А нам на 23-е февраля был шиш!».       Лазарев вернулся домой, пообещав Дворецкому, что вечером они поедут к Кудрявцевой с поздравлениями, потом, возможно, заскочат к Лорак, которая недавно вернулась из Киева в Москву. Он стянул с себя свитер и локтем задел ещё одну оставшуюся рамку с их с Виолеттой общей фотографией. Обернувшись на грохот, он поднял её и бережно поставил на место. И тут его словно осенило: у Виолетты сегодня День Рождения. С одной мыслью выстроилась целая шеренга воспоминаний, что с ней связаны. Миша прав в своих рассуждениях – одно неправильное движение – неловкий взмах рукой, упала фоторамка, и понеслось. Лазарев улегся на кровать и закрыл глаза. Ну зачем? Зачем? Всё же было так хорошо… Не тронь он эту рамку, возможно бы, дальше крутился в своём сумасшедшем вихре активной жизни, поехал бы одаривать цветами подруг, вернулся домой счастливый и снова не позволил бы себе ничего вспомнить, снова спокойно вздохнул бы, что очередной день прожит, как бы трудно этот день ни давался. Вспомнилось: узнал, что у любимой День Рождения восьмого марта, сразу задумался, какой подарок он должен ей подарить, чтобы поздравить вдвойне. Хоть до этого дня оставалось больше трёх месяцев, он действительно озадачился. А теперь и вовсе забыл бы, что у его… когда-то его куклы сегодня именины, если бы не посмотрел на то красивое фото. Только теперь Лазарев осознал, как всё на самом деле плохо. Нет, не просто плохо, а отвратительно. Как можно было так отнестись к самому себе, к своим чувствам? Как можно было заставить себя не ощущать ничего и жить с этим целый месяц?!       Дворецкий не смог дозвониться до Сергея и поехал за ним сам. Сказал же, что заедет, но всё равно приходится ехать за ним. Пунктуальный перфекционист, которому иногда наплевать на время, и он, если устал, может лежать где-нибудь, где мягко, или вообще не задумываться, что его действительно кто-то ждёт. Кудрявцева, конечно, не знает, что к ней собрались наведаться «старые друзья», и никого не ждёт срок в срок, но, тем не менее, заявиться на пороге её дома к полуночи, чтобы просто поздравить, было бы как-то не очень. Судя по всему, Сергея не волновала ситуация на столичных дорогах, и он размечтался путём телепортации оказаться загородом. Если не отвечает на звонки, то он не в пробке застрял, а дома. Ибо в пробке он фотографируется или просто втыкает в телефон, поэтому пропустить звонка никак не может. Уж Михаил-то давно ознакомился с этим.       Всё-таки директор не прогадал, что Лазарев даже из дома не вышел. Что уж не вышел – он, видимо, собирался выйти, не закрыв дверь, когда вернулся. Спит поди. Глаза Дворецкого автоматически чуть не вылетели из орбит, он даже ещё не успел вдуматься, когда увидел Сергея, наверняка, справлявшего праздник в компании с собой и виски, дорогу к которому он уже месяц не вспоминал. Лазарев взглянул на Мишу, подставив руку под щеку, и тяжело вздохнул. Никто никуда этим вечером не едет… Дворецкий молча уселся рядом, взглядом показывая, что ждёт объяснений. В минутном молчании он понял, что всё-таки нахлынуло. Они смотрели друг другу в глаза, но никто не говорил ничего. Сергей просто не знал, с чего начать, и ждал, пока Миша своим вопросом поможет ему собрать слова в связное предложение. Он был уверен, что теперь всё расскажет Дворецкому, как бы сильно ни хотелось психовать, слушая наезды с его стороны. Но тот настырно молчал, наверное, тоже не знал, какой именно вопрос задать. Их слишком много. Миша взял из руки Сергея бутылку и сделал несколько глотков, вернув обратно. Если ещё и он сейчас напьётся, то сильной ссоры не избежать. Лазарев первым прервал тишину. — Мих, знаешь, что я, кажется, понял? — директор жестом головы дал понять: «Вываливай». — Понял… что всё ещё люблю её. Нет, стоп, не так. Я люблю её. Да, я люблю! Люблю так же сильно, как любил в Новый Год. И в разлуке ничего не изменилось. Чёрт!.. я её люблю, — он опустил голову на стол и несколько раз ударился лбом о жёсткую поверхность, — Люблю, люблю, люблю… — The End идиотской игре в бессердечного мачо? Ты понял, что мчался куда-то от себя, всё-таки долбанулся об стену, и тебя завалило твоими же чувствами – я так и знал. Невозможно же закрыться от самого себя и жить параллельно со своей душой. — Откуда у тебя такие умные речи? — не поднимая головы со стола, спросил Лазарев. — Да вот целый месяц смотрю на тебя, святого пофигиста, и восхищаюсь силой волей и частичным идиотизмом… так и стал философом. Бедняга, сам себя измучил и только спустя месяц понял, что на самом деле жил иллюзией, — издевательским тоном протянул Дворецкий, погладил Сергея по уложенным волосам и откинулся на спинку стула, вытирая руку о брюки, — Фу, сколько геля в волосах… — Миш, у неё сегодня День Рождения, — директор хотел спросить, и что же из этого следует, но Сергей опередил с ответом, — Я хочу её поздравить, — прохныкал он, практически лежа на столе. — В чём проблема? Давай позвоним, — Михаил не ждал тормозной реакции Лазарева и набрал тот номер, который был у него сохранён. Сергей резко поднял голову и на самом деле забоялся, что она может ответить, а он даже не предполагает, как с ней говорить. Ответом послужил механический голос на громкоговорителе. Лазарев расслабился, Дворецкий опять нажал клавишу вызова, поглядывая на друга. Снова не отвечает. Сергей очередной раз опустил голову на стол и захныкал. — Я её больше никогда не увижу… Сейчас буду ныть от безысходности, — Миша закатил глаза, хотя понимал его и ему было жаль этого нытика. — Дворь, если она вдруг тебе перезвонит, скажи ей, что я её люблю и, если она позволит, приползу на коленях с цветами в зубах, — глаза Дворецкого автоматически расширились от удивления услышанному. — И… зачем ты мне это сейчас говоришь? — Потому что я сейчас напьюсь и потом буду уже другого мнения, — он нормально сел и потянулся к бутылке с виски.       Михаил следил, как Лазарев чуть ли не за два глотка выпил всё остававшееся содержимое, но не посмел мешать ему. Когда-то этот «алкоголик по случаю» попросил… нет, напрочь отказался от всякой помощи и убедил не лезть к нему, даже если он начинает творить какую-то чушь. Только Дворецкий не успел озвучить условие: на следующий день разгребает совершенную чушь сам и не подходит со словами: «Мих, тут неувязочка наметилась…». И теперь: может, уже завтра спросит, почему у него не отняли виски? Однако уговор есть уговор, поэтому пусть хоть обопьётся до состояния: «О-о-ой, Миш, помираю…». Сергей только один раз попытался предложить директору выпить, из-за уважения и потому, что так надо бы сделать, протянув бутылку и молча указав на неё взглядом. Тот брюзгливо отмахнулся и продолжал следить, как Лазарев больше не обращает внимания на его присутствие и нахально пьёт из горла второй бутылки. Лицо Сергея с каждым глотком выражало всё больше и больше недовольства, его взгляд сосредоточился где-то на стене, но он думал совершенно о другом, порой даже путался в собственных мыслях, как в рыба путается в сетях, и начинал злиться на то, чего на самом деле не существует, а Михаилу оставалось только гадать, что в голове у этого индивида, который, выпив, становится очень странным. Наконец, Сергею надоело ощущать, как виски обжигает всё внутри, но никакого толка из этого абсолютно не намечается. Он отодвинул напиток и встал со стула, хлопая глазами во избежание идиотских искр, которые тут же разукрасили всю кухню. Дворецкий подумал, что Лазарев грохнется из-за попытки так резко встать, но не шелохнулся с места. Упадёт – подниму, — промелькнуло у него в голове, и он очередной раз с безразличием осмотрел артиста, старающегося, видимо, сориентироваться в пространстве. — Не помогает! Ничего не помогает! — Сергей взял ту же бутылку и выбросил в мусорное ведро, не обращая внимания на оставшийся в ней напиток. — Вообще ни черта! Как я раньше мог напиться и забыть о проблемах? Почему сейчас не получается?.. — он прижался лбом к холодильнику и стал с места на место передвигать единственный висящий на нём магнитик с изображением панорамы величественного Рима. Миша нахмурился, внимательно наблюдая за чересчур сосредоточенным взглядом Лазарева. — Я, кажется, постарел, — он начал не совсем внятно напевать под нос что-то из своего репертуара, похожее на припев «Lazerboy», продолжая гонять магнит по периметру дверцы холодильника, и тут директор не смог больше молчать. — Мне поинтересоваться лучшими клиниками Москвы, где принимают психически-нездоровых пациентов? — Миша прикрыл рот рукой, ибо смех реально начинал вырываться наружу. Все припадки Сергея ему были знакомы, но с таким ещё никогда не приходилось столкнуться. — Любовь не вылечит даже пси... психи… психо… никто не вылечит, короче, — Лазарев отвлёкся от магнитика и попытался вспомнить, как называется врач, специализирующийся на психически-нездоровых. А, ну, в прочем, зачем оно надо? — мысленно спросил он себя и вернулся на стул, достав из ниоткуда небольшой фонарик и начав теперь щёлкать им. Воображаемая шкала, измеряющая удивление Миши, была готова взорваться. Включил! Выключил! Включил! Выключил! Включил… и Дворецкий отнял у него очередную игрушку, раздражающую своим миганием. Сергей попытался сконструировать из пьяного взгляда злой и влиятельный, что получалось у него гораздо хуже, чем нормально соображать. Дворецкий, смотря ему в глаза, зажал губы, насилу сдерживая смех. Наверное, всё-таки легче найти и вернуть Виолетту, даже если с той обиды, на которую они ссылаются, она улетела на Марс, чем смотреть на всё это…       Миша попытался донести до опьяневшего разума Лазарева результат своих размышлений, но тот даже не кивнул ни раз. Что ж, воля его… Странно всё: любит, а как предложи ему поговорить, извиниться, он отказывается. Дворецкий уехал, Сергей, убедившись, что ему на самом деле не помогает алкоголь, включил телевизор и через десять минут уже уронил на паркет пульт, погрузившись в сон. Он проспал до двух часов следующего дня, проснувшись от ярких, светящих прямо в глаза лучей солнца, которое всегда во второй половине дня заливало светом всю гостиную. Единственной мыслью, которую принимало его сознание, была: «Я проспал репетицию!». Вскочив с дивана, Сергей побежал в спальню, но увидев время, понял, что уже не стоит никуда торопиться – репетиция сегодня с утра и через час будет окончена. Так уж и быть, не всегда же казаться всем излишне пунктуальным.       Сначала Лазарев не мог придумать, чем ему заняться в свой спонтанно возникший «выходной», но потом понял, что, если не поест, умрёт с голода. Последний раз садился за стол вчерашним утром, и то в кафе, а дома уже и вовсе забыл, когда ел, поэтому холодильник, наверняка, пустует. Ну, не пустует, только из всего, что занимало полки, нужно было что-то готовить. Нет, плохая идея. Однажды попытался – ничего не получилось. Без Виолетты пытаться что-либо приготовить звучит, как петь для пустого зала: без толку. Курьер быстро доставил пиццу и вино. Прекрасное сочетание. С современным сервисом ресторанов с голода не умрёшь.       К вечеру Лазареву вздумалось поехать к маме, чтобы хотя бы там забыться и вернуться в свою привычную семейную жизнь. Но очередная его идея поехать куда-либо резко срывается: из кармана джинсов вылетела флэшка со всеми данными, что имелись на карте памяти из разбитого о стену телефона, которую ему отдал Дворецкий: мало ли, вдруг пригодятся эти 7384 фотографии. Положил в карман и совершенно забыл как о ней, так и о джинсах. Да, пойду сделаю себе ещё больнее, — он поднял флэшку с пола и включил ноутбук. Телефоны менялись, а карту памяти он переставлял из одного в другой. Половину всего количества файлов занимали фотографии и видео с Лерой Кудрявцевой, которые Сергей так и не удосужился удалить. Грустно улыбнувшись, он стал листать вниз и наконец-то, спустя минут десять просматривания некоторых кадров, наткнулся на первое, сделанное им фото, где Виолетта рисует, не обращая внимания на происходящее в реальности. Он открыл фотографию и некоторое время смотрел, не отрывая глаз, вспоминая её такой простой, постоянно непринужденно рисующей. Как же она одержима искусством… Её кисти и краски ещё остались в комнате, но он не желал видеть их. Следующим было видео, снятое в тот же день, да даже в ту же минуту, и, забыв всего содержания, не включить его Сергей не смог. Да, теперь вспомнил, как сел напротив неё, собираясь снять на видео это задумчивое лицо, но звук после нажатия клавиши запуска чертовски подвёл, и Виолетта на первой секунде подняла на него свои красивые глаза. — Ты снимаешь? — она смотрела то в объектив камеры, то наверх, точнее, в глаза Лазареву. — Нет, с чего ты взяла? — услышав свой мега-крутой ответ и увидев выражение лица Виолетты, Сергей засмеялся со своей беспалевности. Девушка в видео отреагировала спокойно, только опустила глаза на рисунок и мило улыбнулась, обмакнув кисточку в какую-то краску. — Сделаю вид, что я ничего не слышала, — она засмеялась, а Сергей всё внимательнее вглядывался в экран ноутбука, следя за каждой её эмоцией, и теперь ему вовсе представлялось, что она, такая любимая, рядом с ним, это не видео, не прошлое, нет… В записи было молчание, сосредоточенное молчание художницы, и оставалось только наблюдать за движениями её руки с кисточкой, за тем, как она останавливается и задумывается о чём-то, видимо, важном для неё. И в тот день, когда он снимал её, и сейчас Лазарев молча следит за ней. Тогда боялся помешать, а сейчас… сейчас тоже боится помешать! Потому что не считает это видео простой записью. Потому что это его жизнь! Не вспомнил, чего точно учудил, но молчание резко прерывается на моменте, когда он каким-то чудным образом роняет прямо на находящиеся рядом краски из рук телефон и начинает странновато дико смеяться. — Твою мать, Лазарев, какой же ты криворукий! — на этих словах Виолетты заканчивается всё видео. И грустно, и смешно. Как сейчас помнил это невероятно приятное чувство везения, что пролил краску не на рабочий лист Виолетты…       После одного видео ужасно тоскливо на душе стало, но издевательства над собою Сергей не бросил, листая дальше фотографии. «Это она не видит, что я её фоткаю, это она снова не видит, и снова, и опять не видит, а вот это в Новый Год. Красавица! Как же я мечтал снять с неё это офигенное платье, но Алина легла с ней спать и всё испортила… Хотя я всё равно напился, как будто мне сказали, что это мой последний раз в жизни. Чёрт, о чем я думаю? Вообще-то, ничего удивительного, — с Нового Года фотографии сохранились не только с Виолеттой, но Сергей останавливался на тех, где есть она. — О, вот и доказательства, что я напился! Практически сплю сидя за столом! Даже неинтересно, кто меня сфотографировал, вместо того, чтобы прогнать спать… после стрелок на глазах, накладных ресниц и выщипанных бровей, пока я пьяный сплю, это совершенно не удивительно. Оу, нет, её фотографии в купальнике я, пожалуй, пропущу…» Он быстро пролистал все фото, где Виолетта полуобнажённая, и уж тем более, где он обнимает её полуобнажённую. Видео, которые снимал с берега океана Дворецкий, как Сергей тащит Виолетту в воду, он пересмотрел по несколько раз. Такая ностальгия нахлынула по тем тёплым дням… Особенно по тому сумасшедшему моменту, как его вместе с Виолеттой на руках накрыла большая волна, и первое, что она сделала в этом случае, схватилась за его волосы, чем помешала быстрее вынырнуть. Чуть не захлебнулся, зато смеялись ещё целые сутки. Запись, конечно, не передала всего этого, только крик Миши: «Утонули! Наконец-то!», но подарила ещё много-много ярких воспоминаний. Теперь прекрасный Майами не будет прежним без неё…       Пересмотрел всё, что было можно, и только в очередной раз расстроился концу. Всё закончилось, как те же отношения – тем же днём, когда Виолетта старательно красилась, чтобы пойти на идиотский вечер с Сергеем, ставшим раздором всему этому, а он, лежа на кровати, несколько раз сфотографировал её. На этом снимке оборвалась красивая история. Только теперь, в момент, когда отвлеченный Лазарев вновь возвращается к своим думам, он чувствует, что вино ударяет в голову. Да, снова хочется психовать, истерить, кричать на Дворецкого, но почему-то сейчас существует осознание, что никто не виноват. Не кто иной, как он сам. И это сводило с ума. Действительно – любовь не лечится. Спьяну выразился непомерно философски. Нужно что-то с этим делать…       На следующий день босс снова не явился на репетицию, и Михаила это вывело из себя. Даже не из-за того, что Лазарев не пришёл, а из-за того, что он не знает, как он, не натворил ли чего, или не укатил вообще куда-нибудь заграницу? В прошлый вечер стало лень поехать и напомнить артисту, что у него работа полным ходом, поэтому теперь директор был совершенно не в курсе дел. Ребята решили опять репетировать без певца, а Дворецкий поехал к нему. Но не стоило тратить своё время и бензин на этого упрямого барана, который с утра уже успел выпить и попросил дать ему пару выходных. Миша разозлился, послал его и уехал. Дурит? Пусть дурит дальше – хуже только ему. На самом деле, Лазарев утром собирался поехать в зал, но зачем-то снова включил видео, и на этот раз терпение спокойно смотреть на счастливого себя и такую любимую Виолетту дало трещину, в очередной раз ранив изнутри огромным осколком по свежей ране. Он выпил, как бы ему ни казалось, что отныне этот метод больше не действителен. Выпил и попытался уснуть, но пришёл Миша и выбесил своим криком, отогнав прочь сон и фальшивое спокойствие. Нервы шалили так, что он уже не соображал своих действий. Всё происходило как в бреду. Он открыл окно на кухне и достал сигареты. Курил лишь один раз – поссорился с Лерой и попытался усмирить в себе чёртиков. Говорят, курение успокаивает. Но, оказывается, не всех! Не успокоило! Ни капли!       Два дня отсутствия Сергея на репетициях Мишу не напрягало, но когда данное отсутствие растянулось на целую неделю – вот это уже начинало его раздражать. Бесконечные звонки, SMS с предупреждениями, попытка запугать, что премьера и тур отменяются – ничего, ничего не действовало. Пил он, не пил: Мишу не волновало. Он приехал и попытался спокойно объяснить, что это уже реально ненормально. Лазарев несколько раз кивнул и пообещал на следующей репетиции в обязательном порядке быть. Но нет. Не было. Коллектив возмущался, и никто уже не надеялся на осуществление задуманной грандиозной премьеры. Дворецкий регулировал процессом и всем внушил выдуманную историю, что Сергей Вячеславович по срочным делам уехал. Последняя репетиция была отменена. Поняв, что на артиста не действуют его слова, Миша позвонил… — Серёжа, — в тишине квартиры раздался громкий женский голос. Сергей не повёл ухом, но интерес, какого чёрта происходит, завладел им. Может, показалось? — Серёня! — нет, не показалось… Кудрявцева обшарила все комнаты и была уж уверена, что Лазарев сбежал, оставив за собой мусор в квартире, пока не заглянула в ванную. — Это… Лазарев! Ты чего?! — она вопросительно оглядела до жути странную обстановку, застыв на месте. На полу осколки – что он тут устроил? – это первое. Порванные фото, окурки от сигарет и вода по всей комнате – второе. Ванна наполнена, а в ней, прямо одетый, сидит и покуривает Сергей, не обращая внимания на своего посетителя. На фоне играет его песня «Зачем придумали любовь», рядом, на мокром стуле, бутылка виски и фужер с жидкостью, больше походящей на вино. — Привет… а ты чего… с утра пораньше? — тихим голосом спросил он, продолжая смотреть в пустоту. — Два часа дня, Сергей! Так, а ну-ка немедленно вылезай и объясняй, что здесь происходит?! — Лера подошла ближе и отняла у него тлеющую сигарету. Он укоризненно взглянул на незваного гостя, — Я с тобой разговариваю! Ты из ума выжил, да? — Лер, тебя просили приезжать? — Кудрявцева, как никто другой, поняла, что её визит бывшего возлюбленного слегка разозлил. Его глаза сверкали от желания кричать, но он держал себя в руках перед женщиной. — Да, просили! Представляешь, на самом деле просили! Миша позвонил мне и рассказал про твою дурь, но я бы хотела лично от тебя узнать… — Лера, — Лазарев, перебивая речь Кудрявцевой, закатил глаза и отвел взгляд в сторону, — Не надо ничего от меня узнавать! Я не хочу ни с кем разговаривать, и ты не исключение! Оставите вы меня все когда-нибудь в покое, или нет?! — он взмахнул руками, распространив брызги по сторонам. — Дайте мне вздохнуть же, блять! А Миша… он только и знает, что парится из-за работы! Ему плевать, что я, наверное, нихрена не могу! Мне тяжело!.. Я не робот, чтобы плясать и улыбаться, будто всё у меня в жизни прекрасно, хотя ни черта не прекрасно! Не получается больше играть счастливого, если в реальности у меня нет ни единого повода для радости. Когда вы все поймёте?.. Это так трудно? — Лера едва сдержала слезу, приняв искреннюю эмоциональность Сергея так близко к сердцу, что прочувствовала всю тяжесть его слов. Она не обиделась, она осознала, какой дурой была минуту назад, с порога предъявляя ему о дурости. Она присела у ванной, посмотрев в его глаза. Да и он едва сдерживается, лишь бы не взорваться от боли и не пустить слезу. — Серёжа… — полушёпотом начала она, — я понимаю… всё понимаю. Всем было когда-то больно, но кто-то стойко претерпевал и боролся с болью, а кто-то… ломался, не выдерживал, понимаешь? Час терпеть – век жить. Ты ведь сам мне сказал это, помнишь? — он кротко кивнул, и Лера провела ладонью по его мокрым волосам. — Ведь от нас, в первую очередь, зависит, как скоро нам станет легче. Нужно уметь отпускать, и тогда будет проще. А ты не умеешь, я знаю, Серёж. Если ты будешь постоянно держать около себя её, своё прошлое, то никогда не утихнет боль. — Ты знаешь..? — Да, я знаю. Знаю, что ты любил ту девчонку, которой перевязывал ногу. Знаю, что не подругой она была тебе на том вечере. И то, что вы поссорились из-за меня, я тоже знаю… я видела. Единственное, что… я не чувствую себя виноватой, потому что не было никаких намерений, а ты, уверена, должен был объяснить ей. — Дело не столько в тебе, сколько во мне… — Лазарев вздохнул, опустив голову на край ванны. Он не ощущал на себе до последней нитки намокшей одежды, не ощущал себя в пространстве. Только мрачные мысли о нежелании жить дальше и тяжкое головокружение, из-за которого не было сил встать. Нет, не пьян – сошёл с ума. Кудрявцева не переставала гладить его волосы, с жалостью рассматривая бледное лицо с достаточно отросшей щетиной. — Большая любовь всегда стоит больших потерь, нужно, чтобы оба цеплялись друг за друга и боролись за общее будущее, а ты один не сможешь ничего изменить. Не убивайся зря. Если так случилось, значит, она была не твоей. — Нет… чёрт! ты просто не знаешь её… Если бы только знала, не говорила бы так, наверное, — он снова вспомнил Виолетту, признающуюся ему в любви с такой искренностью, что мурашки от одной мысли до сих пор. Не думал, что такие приятные слова когда-нибудь будут так мучительно ранить с каждым разом всё глубже. Ему уже казалось, что вот-вот он потеряет самообладание и заревёт, как маленький ребёнок или психически-нездоровый взрослый… — Хорошо, я не буду больше ничего говорить. Серёж, вставай. Вспомни о своей семье, ведь тётя Валя каждый день звонит Мише и с беспокойством спрашивает о тебе, а тот не советует ей навещать тебя лично… А Алинка? Неужели таким дядей она восхищалась? Разве они такого Серёжу всегда любили? Разве он нагонял тоску и жалость одним своим видом? Не было такого никогда. И не должно быть. Вспомни о коллективе, о своих трудягах, терпящих возмущения от тебя за опоздания, но уже целую неделю репетирующих без босса. Твоя жажда работать и работать на все сто мотивировала их всегда, помнишь видео-поздравление, где они благодарят тебя за эталон трудолюбия в твоём лице? А твои поклонники?.. Как же они без тебя? — Сергей искренне улыбнулся и открыл глаза, взглянув в потолок. — Ты не должен из-за одной потери позволить себе потерять всё то, что для тебя было так важно. Без тебя не будет счастливой семьи, не будет той атмосферы комфорта, когда все рядом. Без тебя не случиться всё задуманное командой того Сергея Лазарева, который напролом, через все преграды рвался вперёд. Без тебя не будет команды. Ничего не будет, понимаешь? Не рушь то, что ты с таким трудом строил. А на Мишу не злись… он видит, как ты начинаешь терять себя, и, если он не может как-либо помочь тебе в любви, он пытается удержать твою карьеру. К сожалению, её невозможно держать без тебя, ты – главный стержень. Но Мишаня не бросает и всё старается регулировать, ищет оправдания, а ты… без него ты бы уже в первые дни потерял всё. Поблагодари его обязательно потом, — Лера с улыбкой наблюдала, как Лазарев всё время улыбается, видимо, думая о них, о любящих и уважающих его людях. Семья, команда, друзья – они всегда были его поддержкой и опорой, он сам говорил. А сейчас он изолировал себя ото всех, и нет той опоры. Одиночество и одновременное нежелание видеть кого-либо рядом с собой есть его слабое место. И Лера об этом знала, поэтому была готова помочь, давая понять, что в нём нуждаются. Есть люди, которые его любят, и одной из них была она сама.