Пленница любви

      Наверное, самое ужасное – это проснуться в свой День Рождения там, где ты бы совсем не желала просыпаться, и с утра раннего думать, насколько сильно этот прекрасный весенний день испорчен одной обстановкой вокруг. Виолетта лениво села на кровати и, потерев глаза, тяжко вздохнула. Несколько минут она так просидела, сгорбившись, в попытке отойти от сна и вернуться в не очень приятную реальность и всё-таки встала, уставившись на своё отражение в зеркале и оглядывая себя в полный рост. — Двадцать три, значит? — спросила она саму себя. — Мама, между прочим, в этом возрасте уже тебя родила, а ты до сих пор смахиваешь на какую-то девятиклассницу и не умеешь нормально гладить мужские рубашки, — выразив недовольство собой, Виолетта опять улеглась под одеяло и закрыла глаза, потому что только в таком положении её всё в жизни устраивает.       За месяц она свыклась с давно ей знакомым порядком жизни в этом доме. Всё на самом деле было прекрасно, но внутренний ад, называемый памятью, не позволял окунуться в мир одержимых богатствами людей. Виолетте упростили жизнь: она не готовила, не наводила нигде порядок, разве что в комнате, куда она никого не пускала, она не была озабочена какими-то лишними заботами, кроме того, чем хотелось бы заниматься ей, но всегда и везде есть одно «но»… она больше не принимала этих упрощений, и ей казалось глупым, что женщина в доме она, а рядом крутится ещё три. Конечно, Виолетта даже не пыталась делать что-то за них, потому что ей этого просто не хотелось. Для кого всё? Зачем? Объяснение было одно: она по-прежнему всё так же сильно душой и сердцем рвалась к Лазареву, для которого была готова стать, в понимании Германа, домработницей. Да, ведь это Харпер ей ещё очень давно сказал: «Милая моя, зачем тебе тратить своё время и силы на то, что могут сделать другие? Ты же не домработница». А с Сергеем всё было совершенно иначе… Ей хотелось готовить для него и смотреть, как он, возвратившись с работы чуть ли не в полночь, нападает на ужин, забывая обо всех своих дурацких диетах, и не замечает, что она на самом деле не спит и наблюдает за ним с умилением. И убираться хотелось, понимая, что Лазарев может проспать что-нибудь важное, быстро уезжая, оставить после себя в спальне горы разбросанной одежды, а на кухне посуду с недоеденным завтраком, если вообще сядет завтракать, и он будет уверен: по возвращению не увидит этого беспорядка. Рядом с ним Виолетта ощущала себя наконец-таки женщиной, а не представительницей королевских кровей. И вот без него опять ничего не хочется, потому что всё было бы впустую.       После того дня, когда Сергей узнал, что Виолетте больше не нужны отношения, она только со слезами на глазах думала о нём и представляла, какой же мразью предстала перед ним. В то время как Лазарев весь месяц старательно выгонял её из своих мыслей, она наивно верила всё же встретиться с ним. Только все мечты в клочья разрывались мыслью о Германе, и не хотелось уже ни о чём хорошем даже думать. Самого Харпера практически никогда не было дома, а если и был, то глубокой ночью. Какая-то важная работа по сделкам не заканчивалась, заставляя вертеться его белкой в колесе. Он часто кричал, как его всё достало, Денису или Элеоноре, но не переставал что-то с кем-то подписывать, договариваться, назначать встречи где-то в Тель-Авиве и выплачивать проценты. Это сводило Германа с ума, но из-за слабости потерять свой статус он боялся сильнее огня. Если даже горничная замечала, что боссу нужно отдыхать, то Виолетту меньше всего волновало его состояние, и она Богу благодарна была, что Герман не продавец какого-нибудь цветочного магазина и его рабочий день не ограничен двадцатью четырьмя часами. Она себя чувствовала, а точнее была, некой посторонней жительницей чужого дома, которая не обращает внимания на всех, кто вертится там под дудку хозяина, да и на самого хозяина в том числе. Своего последнего разговора с Германом она уже не помнила, а не в официальном прикиде видела его недели три назад: он, одетый в простой, не привычный для глаз спортивный костюм, расселся за столом и, по очереди закидывая в рот оладьи, разговаривал по телефону. Частенько её посещала мысль просто взять и уйти: всё равно никому не нужна, но периодически она выглядывала в окно комнаты, где видны были все охранники-«прислуги», которые её одним движением пальцев закинут обратно за дверь, и надежды тут же рушились, вынуждая чуть-чуть поплакать, лежа на подоконнике. Всё равно я уйду, — постоянно успокаивала себя Виолетта и смотрела на фотографию, где такой любимый Лазарев обнимает её, но быстрее убирала, глубоко вдыхая в противостояние душащим слезам.       Наконец-то заставив себя вылезти из-под одеяла, Виолетта надела майку с шортами и направилась прямиком к мольберту с незаконченным полотном. Выделять День Рождения из всей повседневности она не собиралась, а её повседневностью было рисование. Лишь за месяц она нарисовала целую серьёзную картину, которой место на выставке, и принялась за вторую. Если бы те полгода она так же усердно отдавалась своему предназначению «художник», может, к лету презентовала бы множество работ. Увы, такая только одна. Виолетта пришла к выводу, что исключительно в одиночестве она может творить. Получается: всё это творчество вообще сложилось благодаря тому, что до недавнего времени она всегда была одна?.. Хотя… нет, с кистями, красками и фантазией Виолетта, сама признавалась, одинокой не будет никогда. Именно в таком одиночестве, когда рядом нет людей, которым ты действительно нужен, рука сама просится рисовать, чтобы скрасить пустоту вокруг. Но когда рядом кто-то вертится, а такой «кто-то» за всё время был лишь один – Сергей, то не получается и не хочется ничего. Достаточно даже просто постороннего присутствия, и уже из головы все идеи валятся, а Лазарев… миллион раз спросит, что она рисует? в два раза больше вопросов, чем отличаются все имеющиеся краски? что-то прольёт, уронит, весь запачкается… Ну и какое здесь творческое вдохновение? Ничего не нарисовала за всё время, что жила с ним. Ну, нарисовала практически, однако Сергей пролил на угол баночку с зелёной от краски водой. Чтобы исправить, пришлось добавить незапланированный зелёный оттенок, тогда Лазарев припёрся к ней с чаем и печеньями, накрошил на свежую краску, всё снова испортил, и тогда Виолетта просто психанула. Теперь его рядом нет, и даже скучно как-то, зато ничто и никто не тормозит процесс. Наверное, у всего в этом мире есть свои плюсы…       Почти у самой двери в комнату Виолетте встретился Денис с большим красивым букетом розовых роз. Он улыбался чересчур по-доброму, и такой улыбки Виолетта никогда не замечала у подчиненных Германа. Она только взглянула на него и, обойдя его стороной, пошла дальше. — Виолетта, даже не примешь? — его слова её остановили, но решения не принимать цветов не изменили. — Нет, — Денис остановил свободной рукой дверь, которую Белецкая собиралась закрыть у самого его носа. — Да постой ты, это не от Германа, — он вновь улыбнулся. Виолетта мимикой изобразила удивление и сложила руки у груди. — Это лично от меня. С Днём Рождения! — Всё равно не приму. Спасибо, — стервозно ответила она и всё-таки закрыла дверь. Запираться не стала: не войдёт без разрешения – таковым манерам научены люди Германа Харпера.       Тут же забыв про данный прецедент и не задумавшись, с чего бы это вдруг Ден решился явиться с букетом, Виолетта уселась за стол, по всей длине заставленный необходимыми для работы вещами, и сразу же принялась обзывать себя всеми знакомыми бранными словами за то, что прошлым вечером оставила открытой акварель и не вытащила четыре кисточки из грязной воды. Ещё бы! объехать всю Москву в недельном поиске «тех самых» и потом оставлять их на целую ночь в воде?.. Это жестоко. Не успела она смешать на палитре белый и синий акрил, в дверь без стука зашла Регина с подносом в руках, на котором, судя по всему, был специально приготовленный завтрак. Горничная оставила всё на низком стеклянном столике, подошла к Виолетте и обняла её. Поздравление не было многословным, но с какой искренностью она выкрикнула: «Моя самая лучшая хозяйка на свете!»… Да, хозяйка, с которой горничные в дружеских отношениях, хозяйка, которая не обращает внимания, кто, где и как разбил дорогой стакан. Хозяйка, которая отгоняет ругающегося хозяина от провинившихся и которую, пожалуй, все слушаются куда лучше, чем Германа. Если вежливо просишь, то это не считается за указ. В кои-то веки Виолетта сама это поняла, хотя раньше к капризной даме все боялись подходить.       То одиночество, в котором так нуждалась Виолетта, чтобы погрузиться в искусство и вновь потеряться во времени, постоянно кто-то нарушал. Звонок от отца растянулся на целый час, а стоило выйти из комнаты, её останавливали подчиненные Германа, которые, наверняка, всё от Регины узнали. Сама Регина, к счастью, тонула в своих обязанностях, поэтому Виолетте не пришлось подбирать слова для просьбы оставить одну, но с неожиданно появившейся Элен этот трюк не прокатил. Беззаботности миссис Харпер конца не видать, хотя… Харпер она, или нет, – Виолетта не знала. И выгнать её ещё не удавалось даже Герману. Поздравление Элеоноры звучало так торжественно и эмоционально, что можно слушать вечно. Минут десять она красноречиво желала всего, что можно пожелать, и подарила золотой браслет с гравировкой имени Виолетты, от чего та только раскрыла рот. Уж такой подарок правда не стоило…       До вечера так и не получилось сесть перед холстом. Нет, она села, опираясь подбородком на подставленные руки, и безразличным взглядом несколько минут разглядывала ожидающую её работу. Никакого вдохновения, никакой гармонии. В голове всё засела мысль: где Герман? удосужится ли он хотя бы бесчувственно и гордо буркнуть: «С Днём Рождения, Королева»? Ну, нет, не так. Хотя бы просто: «С Днём Рождения». Почему-то она ждала его поздравления… И весь день она пыталась не задумываться, насколько сильно хочет слышать поздравление от Лазарева. Даже золотой браслет не заменит его обычных слов.       За окном темнел весенний вечер, Виолетта сидела всё за тем же столом, подперев голову рукой, и чиркала карандашом на бумаге какую-то простую зарисовку. Нежелание браться за картину и осознание, что здесь больше совершенно нечем заняться, вынуждали бесцельно тратить бумагу. Такого приступа скуки она ещё не испытывала. Виолетта вглянула на закрытую дверь, услышав в коридоре приближающиеся шаги, и понадеялась, что в эту же минуту появится Регина и разбавит её серую скуку своей глупой болтовнёй. Она поднялась со стула и стала собирать бумагу в стопку, дверь действительно открылась, однако на пороге показался не совсем желанный гость – Герман. Немного постояв, он сделал несколько шагов, нарушающих тишину, и девушка только отвела глаза в сторону лишь бы не пересечься с ним взглядами. — С Днём Рождения тебя, — как-то кротко произнёс Герман, держащий за спиной в руках большой букет кроваво-красных роз, и подошёл ещё ближе, смотря в пол. Виолетта медленно повернулась к нему, но не спешила отвечать, наперёд зная, что Харпер не бывает чересчур краток. В его грубоватом голосе совсем не почувствовалось привычной грозности, и если бы только слова его прозвучали с любовью, то, может, казался бы он робким парнем. Но, увы, одна его суровая статность уже заложена в строгом костюме, и побороть это сложившееся спустя время «Я» не удаётся даже самому Герману. Он взглянул в глаза девушки, улыбаясь уголками губ, и поднял перед ней цветы. — Вообще, знаешь, я мог бы поздравить тебя совершенно иначе, купить дорогой подарок… только тебе это вовсе не нужно. Всё зря. — Да, всё зря. Я рада, что ты это понимаешь, — Виолетта отвернулась и начала закрывать краски почему-то трясущимися руками. — Виолетта, можно я скажу что-то? — не обдумывая своих слов, спросил Герман и понял, что обратно ступить уже невозможно. Она снова посмотрела ему в глаза и впервые не увидела в них огня злобы. — Жажда мести меня гложет, наверное, не просто так. Если ты думаешь, что всю жизнь мне только подчиняются и возвышают меня на пьедестал властителя, то ты ошибаешься. Меня тоже предавали, тоже бросали. Ты думаешь, я даже не смутился, не почувствовал ничего, что обычно чувствуют люди… Да, ты права. Никакого смешанного чувства ненависти, никакого огорчения, потому что эти люди были не нужны, в первую очередь, мне, это я не любил, я предал, а не они. Я забывал об этом, как о неудачной сделке. И только… только с тобой я любить научился. Хотя… может, не научился, но я полюбил, — Виолетта едва не улыбнулась: эти слова тронули её самолюбие. Но, почему-то, не желалось верить им. — Нужно было любить, когда я любила в ответ. И не смей обвинять меня в… — Я не обвиняю, — Герман перебил Виолетту и взглядом дал понять, чтобы она дослушала. — Здесь виноват не кто иной, как я. Оказалось, я слаб в умении отпускать людей. За всю боль, за всё безразличие я хотел отомстить тебе. Так, чтобы ты пожалела за своё мастерство нравиться всем. Знаешь, как я дико ревновал тебя, когда в компании мужики обсуждали мою девушку?! До желания всех их убить ревновал. Я являлся одним из тех, кого ты заставила влюбиться в себя, но у кого-то это временно, а у меня – нет. Всё это чёртово время мне хотелось хотя бы просто увидеть тебя! Это стало моей потребностью. Я не знаю, что ты со мной сделала, но из-за этого моя ненависть только нарастала. С каждым днём, — он замолк, и его искрящиеся глаза забегали по лицу девушки. Она увлеченно ждала дальнейших слов, что наверняка добьют её морально. Хотелось плакать от тяжести признаний, которыми Герман давил на неё. — Я понял лишь одно: боль, причинённая тебе, возвращается мне вдвойне сильнее. Думаешь, во мне так разыгралась злопамятность, и я до конца жизни буду ненавидеть тебя? Нет, мне плевать. Я тебя простил. Понял, что от твоего нахождения рядом лучше не становиться. Но знаешь моё новое желание? Пусть пострадает ещё один такой же влюбленный идиот. Понимаешь, да? — ухмылка злодея искривила его губы – единственное, что прекрасно увидела Виолетта сквозь полог слёз, всё-таки одолевших её. Она несколько раз быстро моргнула, но слезы всё равно покатились по щекам, давая Герману понять, что он снова победил. — Как же жаль, что все его старания были зря. И я представляю его мучения, если он, конечно, не обманывал тебя, говоря о любви. Поверь, ты была б не первая. Видишь? Я не хочу сделать больно тебе, ты – средство мести, только частичка. И мне не нужны твои слёзы, не плачь, — он попытался стереть слезу на её щеке, но Виолетта резко отвернулась. — Если ты понимаешь, чего может стоить одно твоё неправильное действие, то можешь быть свободна. Уходи, иди, куда хочешь, и я не буду тебя держать, не буду удивлен и зол, если завтра эта комната опустеет. Но не забывай, что отпустил я только тебя. Не Лазарева. Держи, — Герман внушил Виолетте букет и направился к выходу из комнаты. — Я никуда не уйду, пока не буду убеждена, что ты и пальцем его не тронешь, — уверенно сказала она прерывающимся слезами голосом. — Тогда ложись спать, уже поздно, — не без ехидства ответил он и ушёл. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! — крикнула она закрытой двери и бросила в неё цветы, которые тут же рассыпались по полу, теряя яркие лепестки.       Впервые за всё время Виолетта плакала из-за безысходности и своей любви. Да, любви. Неимоверной любви к Лазареву, которую она не могла в себе подавить ни одним способом. И только из-за этой любви она против своей воли не уходит, когда фактически можно. А уходить нет смысла: если не к нему, то зачем?       Выйдя из комнаты, Герман как-то наигранно улыбнулся самому себе, хотя всё внутри разъедало мерзкое осознание неправоты. К чему была эта поэма с никчёмными признаниями девушке, которая демонстративно терпеть тебя не может? Зато поймёт, наверное, что не одной ей приходиться страдать в этой схватке. Всё чаще Герман стал сознаваться себе в плещущей боли, которая мгновенно охватывала, когда он слышал, что Виолетта даже не пытается уйти и всё это ради какого-то Сергея… Та же ревность, что и год назад, сжигала его, но он подавлял своё внутреннее агрессивное «Я», закуривая сигаретой отчаяние. Именно сегодня и именно перед её безразличием держаться больше не получилось. Когда-то обращался с ней, как с вещью, теперь она вернула это бумерангом. В чём смысл идиотской игры? Пусть уходит. А если уйдёт к Лазареву, то это шанс наконец-таки расслабиться и выпустить того внутреннего зверя, готового разорвать всех в клочья, которого из-за уговора с Виолеттой пришлось заточить в клетку. Уговор оказался невыгодным: брак с ней ему резко стал не нужен, а чтобы сделать назло Лазареву, ставить штамб в паспорте не является обязательной процедурой. Отпустить Виолетту, быть уверенным в своём непоколебимом предположении, куда она отправится первым делом и потом поймать их вместе… ведь это гениально! — думал он, пока та не выпалила, что никуда не уйдёт. Оказывается, он хитрый, а она – умная. Не просчитал…       Злиться на неудачу – это слишком бессмысленно. Но злиться на неудачу, которую снова как по сценарию провоцирует, сама того не зная, Виолетта – вот это уже повод. Оставаться дома Харпер не захотел и шагнул навстречу своему желанию выпить, отправившись в знакомый до мелочей бар. Во дворе ему встретился вернувшийся с конференции Денис, который попытался что-то сказать, но Герман дал знать о своём нежелании разговаривать насчёт работы и захлопнул дверь автомобиля. Не привыкать, — Ден пожал плечами и пошёл в дом. Интерес, чем же «Его величество» так разгневан, уже по привычке овладевал им, и любопытство вынудило спросить у Регины, на что девушка не смогла ответить. Виолетта… Денис не столько хотел задать ей ненужный вопрос о Германе, сколько сказать о результате своих недавних размышлений. — Виолетта, — Денис без стука появился в дверях, сразу же понимая, что к разговору Виолетта совершенно не готова. Она сидела за столом и водила карандашом по бумаге, из чего можно было бы сделать вывод, что она просто рисует. Но на самом деле она плакала и, даже услышав голос Дениса, не попыталась успокоиться. Что Герман, что Ден – различий в этих двух мужчинах Виолетта никогда почему-то не видела. Молчание девушки Денис не принял за первую попытку выгнать его, поэтому он тихо закрыл дверь и подошёл ближе. — В… — Уходи, — резко перебила она, несколько раз сдержанно всхлипнув и продолжая чертить на бумаге бессмысленные линии. — Виолетта, — вопреки указанию девушки Ден уселся на стоящий рядом стул, — Выслушай меня, пожалуйста. Точнее… можно задать тебе вопрос? — Спрашивай и уходи, — тем же тоном ответила Виолетта, по-прежнему не смотря на мужчину. — Не сочти это за наглость, — Денис сделал паузу в своих словах, и заплаканный взгляд девушки переметнулся с листа на его лицо. — С каждым днём и с каждой новой выходкой Германа мне только интереснее становится, почему всё это происходит? — она молчала, и по её губам заметно пробежалась тень раздраженной ухмылки. — Подойди к своему всемогущему и спроси у него, — сквозь зубы огрызнулась Виолетта и резко отвернулась, всем видом показывая неприязнь. Неприязнь к Денису не как к человеку, а как к подчиненному Германа. Как человека она его, увы, не знала совсем. — Мне хочется услышать лично от тебя, потому что, уверен, ты не соврёшь. — Послушай! — Виолетта резко ударила по столу ладонью так, что баночки с краской, стоящие на поверхности, синхронно подлетели, и встала перед Денисом. — Если тебя подослал Герман в надежде, что я начну тебе тут плакаться откровениями и трепать обо всём, чего знать тебе совершенно не обязательно, то зря рассчитывает на это! Да, наверняка, это его новый план, как придавить меня, а ты всего лишь средство, частичка, — Виолетта процитировала слова самого Харпера, брошенные в её адрес, с его же колкостью в интонации. — Ты его марионетка, которой он в очередной раз управляет, чтобы навредить другим. Уходи! Уходи, я не хочу видеть тебя! — она указала на дверь, но Денис уходить не спешил, только медленно встал, взглянув на неё сверху вниз. — Марионетка?.. Да, Виолетта, я согласен. Я – марионетка. Но у меня есть одна отличительная черта от десятка таких же. Знаешь, какая? Я ненавижу себя за это. Ненавижу тот день, когда мы с ним встретились и у меня не было выбора. Ненавижу Германа за то, что он такая мразь. И за то, что из-за него мразь я. Согласись, он нормальный, когда никто в округе не произносит это зловещее слово – деньги. Ты страдаешь потому, что твой отец богат, и этот авантюрист зациклился на цели получить его богатства. Думаешь, он любить не умеет? Умеет. Да он любил тебя всё время расставания, он пил, из-за этого теперь курит, а его бизнес сейчас в моих руках. Он совсем не желает ничем управлять с того момента, когда тебя не стало. Вся его жизнь – лицедейство, его за все семь лет не посадили за решетку, потому что он прекрасно следы заметает, играя на публику другого человека, которого все в нём видеть привыкли. Скрыть свою любовь для него слишком просто. Я знаю Германа лучше всех, лучше Лазарева, лучше тебя, лучше его родителей, но я молчу. Сказать тебе, почему? Потому, что у меня не было выбора тогда и нет выбора сейчас. Если бы мне только сказали: «Уходи», я бы без оглядки пошёл прочь. Ты можешь передать Герману, как на словах его предал тот Ден, который в огонь и воду за своим боссом, мне всё равно: я больше не могу так. Виолетта, я не тот, за кого ты меня приняла, я не злодей, слышишь? — Виолетта не проронила ни слова, застыв на месте, и со слезами на глазах ждала дальнейших слов Дениса. Но он тоже молчал, жалким взглядом смотря ей в глаза. Только когда она не сдержалась и, шмыгнув носом, заплакала заметно сильнее, он решился говорить дальше, еле остановив порыв пожалеть и успокоить её. — Прости, что я не отпустил тебя тогда, осенью. Прости за СМС… да, это писал я. Прости, что сейчас не могу ничего сделать, чтобы Герман отстал от тебя и от Лазарева. Я фамильничаю, потому что не помню, как его зовут… Прости! Перед тобой я виноват больше всего, — он неожиданно схватил её за руку и сжал в ладони, — Я искренне рад, что ты такая. Ты не поддаёшься правилам, которые тут установил Герман. Ты… ты сильная и смелая. Я хочу тебе помочь, понимаешь? Точнее, помочь нам – тебе и себе самому. Скажи мне, почему ты здесь, и мы попробуем уйти вместе. — Почему я должна поверить тебе? — наконец-то у неё получилось выдавить из себя дрожащий голос вопреки удушающим слезам. — Потому что в этом доме мы с тобой одно и то же, только в тебе есть силы сопротивляться, а я лишен этой способности, — Виолетта смотрела в его карие глаза и ощущала сквозь них ту же безнадёжность его души, какой была наделена её. В них отражалась боль, знакомая ей до мелочей. Он на самом деле был таким же, как она, только с маской на лице. И она согласна разделить с ним напополам всю ненависть и обиду к Харперу, даже если это глупость с плачевными последствиями. Ей просто хотелось благодарить его за то, что она не одна. Денис ждал её слов с выражением постоянного недоверия, по-прежнему держа за руку, но Виолетта только молча обняла его, прижавшись лбом к сильному плечу. — Прости, — еле слышно прошептала она и задумалась, что извиняться за свои необдуманные слова и, ни с того ни с сего доверяя, обнимать первого предлагающего руку помощи превратилось в образ её жизни. Опасалась, но другого выхода нет.