Ойран

      Этот большой человек привел меня в странное место. Чтобы добраться до него, мы пересекли весь город и некоторое время шли по пыльным проселочным дорогам, окаймленных светло-зеленой сочной травой. Место, где мы оказались, было окружено рвом с грязной водой, на которой ярко играли лучи солнца, и высокими-высокими стенами, возведенными почти до самого синего неба. На берегу стояли лодочники, готовые за небольшую плату перевезти желавших. У ворот толпились рикши, которые горели желанием подзаработать денег: они приставали к каждому человеку, следовавшему внутрь, с предложением подвести куда угодно.       — Ты знаешь, куда мы пришли? — спросил мужчина.       — Нет, — удрученно буркнула я.       — Это квартал красных фонарей Ёшивара.       — И что я должна там буду делать?       — Продавать свое тело.       — Тогда от меня ничего не останется… — Вообразив, как от меня будут отрезать части, я жутко испугалась, что аж лоб покрылся холодной липкой испариной.       Мужчина громко расхохотался.       Захотелось сбежать, но я не смогла бы вырваться, так крепко он держал меня за руку. Упереться и не идти, не получилось бы, он просто потащил меня волоком по земле.       — Посмотри. — Мой проводник ткнул огромным пальцем в одиноко стоящие небольшие домики. — И запомни хорошенько, что я скажу. За воротами, которые мы прошли, находятся два полицейских поста: передний охранный пост, который является тайным местом встречи полиции, расследующих преступления, и станция Широби — штаб личной охраны Ёшивары, следящие за тем, чтобы никто не сбегал. Двое — из тайной полиции и детектив — стоят около ворот и наблюдают за потоком входящих и выходящих людей. — Он аккуратно показал на двух ничем непримечательных людей, одетых в потрепанные, выцветшие кимоно.       — Зачем вы мне это рассказываете? — спросила я.       — Чтобы ты поняла, что отсюда не сбежать.       Нас встретил хозяин заведения — маленький мужчина, сморщенный, словно сухая ветка, с блестящей на ярком солнце макушкой и широкой желтозубой улыбкой. Он перекинулся парой фраз с сопровождающим, передал прямоугольный сверток из темной бумаги, взял упирающуюся меня за маленькую руку и насильно провел внутрь дома.       — Теперь ты будешь жить здесь, а как ты будешь жить, это будет зависеть только от тебя, — произнес он скрипучим голосом.       — Вы будете меня резать на части, чтобы продавать? Это больно? — осипшим голосом спросила я.       Хозяин странно посмотрел меня, опешив от вопроса.       — Резать? Зачем мы будем тебя резать? — рассмеялся он.       Оказалось, что меня привели в публичный дом, где я буду продавать тело мужчинам, жаждущим сладострастных утех.       Хозяин тянул меня по небольшому узкому коридору, соединяющему различные комнаты. Полы с жалостью поскрипывали при каждом шаге, топот ног разносился эхом по тихому и безжизненному дому, воздух, накаленный за день, будто столбом стоял в маленьком пространстве. Хозяин открыл одну из тонких бумажных дверей и громко и отрывисто произнес:       — Хаями, ты проснулась?       В центре комнаты на полу задумчиво сидела в одном хлопковом белом кимоно молодая женщина и курила длинную лакированную трубку из красного дерева. Вглядываясь в печальный пейзаж за окном, женщина не сразу заметила нас. Ее большие темные глаза с тончайшим оттенком грусти обрамляли объемные, словно крылья бабочки, черные ресницы. Тонкая белоснежная кожа на мягко очерченном овальном лице светилась, будто изнутри. Молодая женщина по-доброму улыбалась аккуратными розовыми губами, которые она аккуратно подкрасила алым цветом. Ее роскошные длинные волосы были убраны в величественную прическу, украшенную темно-коричневым гребнем и парой длинных шпилек.       — Это твоя камуро, — продолжил хозяин, — воспитай ее как следует. Ее новое имя Харуми.       С этого момента для меня перестал существовать внешний мир, который я не успела полюбить; самым близким человеком стала моя старшая сестра — первая женщина в борделе. Все расходы по воспитанию, кормлению, одежке и другим потребностям она взвалила на свои хрупкие плечи.       Мои густые волосы сбрили, оставив пряди на макушке и у висков; одели в кимоно из отбеленного льна с изображением сосны; сестра подарила несколько милых украшений для волос: гребень из слоновой кости и две позолоченные заколки.       Мой новый дом находился в центре квартала на улице Агэямати, это был большой одноэтажный бордель, который относился к первоклассным заведениям, назывался Шинагаваро и не отличался от остальных построек вокруг.       Первое время я тосковала по старой семье, ночами проливала потоки слез по ушедшей мирной жизни, а сестра, прижав меня к горячему телу, нежно гладила по голове, пытаясь успокоить. Она стойко терпела мои капризы, нытье и вечное: «Я хочу домой к маме». Обычно она отвечала, что на меня возложена огромная ответственность: помощь семье деньгами в выплате долгов. Благородная цель, чтобы жить в веселом квартале, если бы не все женщины были когда-то проданы или украдены у бедных родителей.       Со временем я свыклась с жизнью в клетке, позабыв о родных. Бывало, что какой-то миг напоминал мне о близких сердцу краях, и душа сжималась от дикой боли и разъедающей тоски. Но здесь меня кормили досыта, одевали в красивые кимоно, сестра относилась ко мне как к родной, и я помогала ей со всей любовью. Время не излечило мои глубокие раны, оно мягко подтерло приятные воспоминания, заменило их на другие, чтобы мне не было душераздирающе больно.       В мои обязанности входило прислуживать при трапезах, зажигать трубку, когда сестра хотела покурить, сопровождать во время прогулок по главной улице, исполнять мелкие поручения, оказывать небольшие услуги гостям, например, приносить воду для мытья рук. Сначала на застольях я сидела рядом с сестрой, затем стала прислуживать гостям, наливая им сакэ. С каждым днем я с помощью моей ойран затягивалась в водоворот бурной жизни квартала красных фонарей, я не переставала учиться ни на секунду; сестра потихоньку объясняла все премудрости втайне от хозяина, чтобы он в будущем выделил меня из остальных девочек и начал обучать профессиональным навыкам: игре на сямисэне[3], кото[4], икэбана, тя, но ю[5] и другим полезным занятиям. Ойран заставляла меня изящно передвигаться по борделю в тяжелом кимоно: шустро семенить по скрипящему полу, не двигая руками; аккуратно наливать алкоголь, не проливая ни капли; читать и писать на одной азбуке[6]; вежливо разговаривать с клиентами.       Как маленький ребенок, временами непослушный, я шалила с другими девочками-камуро. Мы бегали наперегонки по дому, удивительным образом не сталкиваясь с препятствиями; воображали, что мы первоклассные куртизанки, изображая походку хатимондзи[7]; задирали молоденьких мальчиков-слуг; пугали ойран, возникнув из ниоткуда. В шалостях нам было не занимать, правда, хозяин и ойран были не всегда довольны выходками, но терпели, списывая на юный возраст.       Детство — есть детство, ведь вскоре мы не сможем шалить, как маленькие дети.