Ойран

      Говорят, слово «синдзо[1] » — «вновь построенный» — позаимствовали из кораблестроения — так называли новые, спущенные на воду судна. В этом есть некая романтика: девушка, которая недавно была камуро, практически стала самостоятельной, словно только что построенный корабль.       Мне было четырнадцать лет, когда моя любимая сестра произнесла, что я стану синдзо. Одна половинка моей души облегченно вздохнула: был крохотный шанс остаться при доме и работать обычной служанкой, другая отчаянно трепетала от мысли, что я стала бы в наихудшем случае цубонэдзёро[2].       За десять дней до дебюта я получила от семи прекрасных подруг сестры небольшое количество охагуро[3], чтобы в первый раз почернить зубы. Краситель состоял из раствора железа в уксусе темно-коричневого цвета, в который добавили неприятно пахнущее вещество, добываемое из чернильных орешков сумаха. Обряд следовало проводить каждый день, так как цвет смывался. Мне не очень нравилась такая мода, хоть выбора не было, я успокоила себя тем, что черная пленка укрепляла зубную эмаль.       Сначала мне показала все сестра. Она взяла небольшую кисточку, окунула в черную воду и аккуратно начала мазать себе зубы, стараясь не попасть на кожу. Затем она сделала тоже самое и мне. Вкус во рту был не из приятных: горько-кислые нотки вызывали ужасное ощущение, хотелось поскорее выплюнуть эту гадость.       Десять дней показались одним мигом, церемония приближалась с каждой секундой. Любуясь золотой луной из небольшой великолепно убранной комнаты, я вдыхала свежий ночной воздух. Мой маленький нос и аккуратные уши заледенели, но я продолжала сидеть рядом с открытым окном. Время перевалило за полночь, и день дебюта настал. Меня охватывали различные чувства, начиная от трепетного волнения, пронизывавшего тонкое тело, до липкого страха, противно сжимавшем сердце, о призрачном будущем. Я считалась взрослой, но душа была, как у ребенка: нежная, ранимая и наивная. Вступать во взрослую жизнь я не желала, хоть и понимала, что это неизбежная вещь. Страх перед облачным будущем мучил мою ломкую душу почти каждую ночь. Мне снились печальные сны, часто я просыпалась с горькими слезами на глазах. Я плакала в полусне от тоски, неприятно осаживавшейся на дно трепыхавшегося сердца, нутро стремилось на волю, подальше от безысходной и мрачной клетки. Душа, зажатая в тиски, пыталась освободиться от оков и сбежать от вездесущего кошмара, она билась о стенки, разбиваясь на огромные куски, но убежать дальше сладких сновидений не могла.       День перехода во взрослую жизнь стремительно, как ястреб, пролетел перед глазами. Ранним утром, когда солнце еще потягивалось в пушистой белой кроватке, сотканной из воздушных облаков, в доме кипела работа. Всех подняли ни свет ни заря; яритэ[4] ходила взад-вперед с громким возгласом: «Время просыпаться, нужно подготовиться к дебюту». Мы, дружно всем борделем, помогали украшать дом: вывешивали на стены обшитые золотой и серебряной нитью гобелены, по тканям которых плавали императорские бело-красные карпы, летал зеленый дракон с длинными усами и большими мудрыми глазами, прятался за высокой желтой травой грозный тигр с мощным телом и большими лапами. Выставлялись картины в стиле укиё-э[5], которые оставили художники, посещавшие наше райское местечко. На них изобразили пейзажи за стенами квартала, красивые ойран, загадочные встречи в Ёшиваре. По периметру дома повесили красные шелковые фонари с названием борделя. Язык был бессилен в попытке описать красоту, пышность и великолепие внутреннего убранства.       За всем следила яритэ, но мы называли ее Оба-сан[6]. Она успевала не только руководить суматошным процессом, но и сама помогала изо всех сил. Это была женщина в возрасте, в свое время работавшая в этом доме в качестве проститутки. Она не смогла достигнуть вершины, поэтому сейчас, дорвавшись до власти, она использовала свое положение постоянно. В ее обязанности входил надзор за всем, что происходило в публичном доме: ведение дел проституток, пригляд за обитательницами дома и за гостями — ничто не укрывалось от орлиного взгляда, хоть Оба-сан и использовала помощниц. Яритэ была женщиной жесткой, но справедливой; она никогда не наказывала, самостоятельно не разобравшись в происшествии. За такую черту все обитатели борделя любили и уважали ее.       В столь знаменательный день на кухне кипела большая работа: требовалось приготовить немыслимое количество гречишной лапши. Ей угощали всех в публичном доме, а также посылали заведениям (чайные дома, чайные домики для знакомств и прочие), имевшим деловые или дружественные с нами отношения. Иногда вместо лапши готовили отваренный рис с красными бобами — все зависело от финансов борделя.       Перед публичным домом установили длинный некрашеный стол из дерева, на который выставили несколько котелков для варки пищи. На другом таком же столе, но уже в комнате старшей сестры, раскладывали отрезы различной цветной ткани, полотенца, бумажные веера, кисеты для табака и другие милые вещицы, которые раздавали друзьям дома в качестве памятных сувениров.       Каждая девушка подходила ко мне и поздравляла с замечательным днем, мелькавшим только раз в жизни, некоторые дарили на память симпатичные украшения или предметы обихода.       После моего дебюта мне предстояло в течении недели прогуливаться по Накано-тё в сопровождении старшей сестры.       Улица Накано-тё шла от Главных ворот и перетекала в улицу Суйдодзири, в конце последней располагались парк, больница и контора инспектора. Накано-тё представляла собой широкую улицу, с обеих сторон которой находились однотипные двухэтажные дома, с располагавшимися на первом этаже клетками, где сидели куртизанки. По центру улицы располагались небольшие фонари, которые зажигали вечером, и роскошные деревья сакуры, восхитительно цветшие весной бледно-розовыми звездочками.       Бордели, располагавшиеся рядком по улицам квартала, предлагали услуги на любой кошелек, которые зависели от ранга заведения. Класс публичного дома определялся высотой клетки: самые высокие достигали потолка (первый класс), самые низкие были высотой не более годовалого ребенка (ниже четвертого класса). Планки на решетках первоклассных заведений были широкими, в длину ладони взрослого человека, и выкрашенными в красный цвет, планки низкоразрядных борделей были узкими и располагались не вертикально, а горизонтально. Ранг заведения определяли девушки, которые населяли бордель. Чем искуснее и красивее были женщины, тем выше заведение стояло по иерархии. В первом классе все проститутки были обучены игре на музыкальных инструментах, литературе, поэзии, каллиграфии и другим умениям; в низших классах от них не требовалось ничего, кроме как раздвинуть ноги и обслужить сброд.       Для каждодневных прогулок было необходимо надевать новое кимоно, которое услужливо предоставляла мне сестра, не скупясь на покупку. После небольшого отдыха, сестра постепенно начинала вводить меня в свой круг, ближе знакомить с клиентами, выплачивать ежедневную награду.       Я написала короткое письмо домой. Типичные вопросы про здоровье всех родных, соседей, кратко оповестила, что я стала на шаг ближе к публичной порочной женщине. В глубине души я желала пристыдить их за то, как они поступили со мной. Обида, очищенная временем, прошла, но шрам остался. Ведь время — оно не лечит, оно стирает границы воспоминаний, но след все равно будет существовать на протяжении всей жизни.       Я чувствовала, что с каждой минутой на меня наваливалась непомерная тяжесть будущей ответственности: нельзя будет ошибаться, иначе неправильные действия приведут меня к плохому результату. Я поняла, что не могу проиграть себе; назло всем мне захотелось стать лучшей, ведь я не могла бороться с миром. Теперь следовало быть осторожнее, внимательнее и хитрее. За место ойран будет вестись ожесточенная борьба, и я не намерена проигрывать, пускай даже это будет моя старшая сестра.       Она понимала, что не сможет вечно держаться на вершине, и придет время, когда более молодые девушки захотят стать первыми. Мы осознавали, что лучший вариант было бы мне занять первое место, пускай даже через соперничество с названной сестрой.