Ойран

      Когда я стала немного старше, сестра открыла мне самый главный и жестокий закон квартала красных фонарей.       — Любовь в Ёшиваре запрещена. Запомни и не совершай ошибок, Харуми, иначе, это плохо обернется для тебя. Лгать, признаваясь в любви, — единственное, что ты должна делать.       Тогда юное сердце жаждало светлой невинной любви, и слова сестры глубоко огорчили меня. К сожалению, я страдала пятиминутными влюбленностями. Когда мимо проходил симпатичный молодой человек, в моей душе вспыхивал неуправляемый огонь, но дальше смущения дело не доходило. Я прятала глаза, а мой очередной возлюбленный уносился прочь. Я была падка на внешность, но ничего не могла с собой поделать, хоть и понимала, что главное находилось внутри. Случались и долгие страдания, но и они проходили: мое сердце успокаивалось, а в памяти оставалось приятное воспоминание. Во всем была виновата стеснительность, я не могла посмотреть в глаза, тем более улыбнуться понравившемуся человеку. Мое спасение и мое проклятье.       Обычно такие неловкие для меня ситуации происходили во время длительной прогулки по Накано-тё, так как сестру не выставляли на обозрение прохожим.       Когда сумерки потихоньку спускались на квартал, а красные фонари у входов в публичные дома зажигались, ойран выходили на улицу в сопровождении свиты, выставляя напоказ свою роскошь.       Сестра надела расшитое серебряными цветами синее кимоно, из-под которого выглядывал белый воротник нижней одежды; сверху кимоно — красная накидка, на рукавах которой красовался золотой феникс в белых цветах. Впереди большим узлом был завязан оби[1] из парчовой ткани молочного цвета, где в сочной зеленой листве росли пурпурно-розовые камелии. Волосы она украсила тремя светло-коричневыми гребнями из черепашьего панциря, смотревшимися ярким полумесяцем; в уложенную назад челку сестра воткнула по четыре позолоченных раздвоенных шпильки — ёситё — с каждой стороны, под которыми располагались шпильки с длинными металлическими нитями — бира-бира. Затылок она украсила четырьмя ёситё, а в центр прически поместила раздвоенную шпильку с шариком из розового коралла, располагавшимся на кончике — тама-кандзаши.       Мой образ был существенно скромнее, хоть и под стать наряду старшей сестры: верхнее кимоно цвета майского бутона с расшитыми зелено-золотистыми стеблями бамбука, лазурная накидка с серебряными накатывающими волнами и оби оттенка индиго с огромными белоснежными цветами. Мои волосы украсили четырьмя ёситё, одним черепаховым гребнем по тому же принципу и единственным бира-бира, который шаловливо щекотал ухо и располагался сбоку.       Солнце почти ушло на законный отдых, и темно-голубая пелена опустилась на квартал. Вереница из красных сияющих огоньков простиралась в бесконечность. В деревянных клетках уже сидели девушки и с нетерпением поджидали новых клиентов, готовых раскошелиться на безумное веселье. Молодые и не очень люди не спеша прохаживались по улице, жадно разглядывая недоступных красавиц. Некоторые из женщин, не стесняясь, зазывали клиентов к себе в гости, иногда прибегали к наглой уловке: кончиком лакированной курительной трубки цепляли за край воротника кимоно и не отпускали, пока мужчина не соглашался пройти внутрь.       Ойран из всевозможных домов медленно шли цепочкой друг за другом; расписным красавицам не было видно ни конца ни края. Молодые женщины на высоких гэта[2] на босу ногу шли сложной походкой хатимондзи: нога становилась на мысок гэта, девушка немного приседала и двигала углом подошвы по полуокружности и перпендикулярно ставила второй ноге; затем ойран снова слегка приседала и разворачивала ногу в нормальное положение и скользила на небольшое расстояние. Вторая нога повторяла движение. При такой походке девушка поочередно поворачивалась полуанфасом к каждой стороне улицы, демонстрируя одежду и украшения. Из-за высоких гэта и тяжелого наряда[3] приходилось уверенно стоять на ногах и твердо держать равновесие, так как руки поддерживали объемный оби.       Впереди ойран шел слуга — мужчина средних лет, который возглавлял процессию, позади него — две камуро, одетых в цветастые яркие кимоно, с небольшим количеством украшений на голове. На некотором расстоянии от девочек медленно плыла ойран. Чуть поодаль, шли два молодых человека: один держал бумажный фонарь на длинной ножке с названием борделя, второй держал большой зонт над куртизанкой. Замыкали шествие две синдзо. Прически у них были довольно скромные, аккуратно украшенные несколькими шпильками; парчовое кимоно, словно произведение искусства, переливалось блестящими нитями в свете тусклых красных фонарей.       Во время праздного шествия, люди в изумлении останавливались, чтобы увидеть сияние и грацию красавиц, будто сошедших с гравюр известных художников. Женщины ревностно и жадно смотрели на великолепное облачение ойран, запоминая каждую деталь на богато расшитом кимоно, чтобы после скопировать образ. Мужчины с восторженным видом смотрели на куртизанок, любуясь молодыми выбеленными лицами, сияющими в прохладных сумерках, тонкими руками, поддерживающих тяжелый объемный оби, маленькими аккуратными ступнями, изящно плывущими по песчаной дороге на высоких гэта.       После прогулки по главной улице, ойран возвращались в бордель и переодевались в более легкие кимоно. Сестра любила выходить на прогулку, чтобы показать свою роскошь, но больше всего она предпочитала сидеть на мягкой подушке и общаться с клиентами.       Гости, которые приходили к нам, являлись публикой совершенно различного сорта. Кто-то был, словно горькая редька, скуп и необщителен, с каменным лицом наблюдал за представлением гейш, молча пил сакэ, изредка кивая головой на щебетание сестры. Другие — как булочка с красными бобами: сначала ничего особенного, зато как показывалась начинка, человек преображался. Обычно к такому типу подходили новички или стеснительные люди. Придя первый раз в увеселительное место, они не знали, как вести себя правильно, боялись противных смешков со стороны молодых проституток или их учениц, не могли расслабиться в присутствии сестры. Тогда была первостепенная задача — растормошить бедолаг и заставить чувствовать их себя как дома. И они раскрывались, как тонкие и душевные люди, которые вежливо и по-доброму обращались с присутствующими. Приходили мужчины сладкие, как конфетки, обаятельные и харизматические, но пустые внутри. Они могли создать иллюзию праздника, но в душе у них был вечный траур, улыбка не сходила с их радостного лица, а глаза — ледяные, пронзавшие насквозь.       Бывали клиенты, которые приходили только весело провести время в окружении красивых женщин и дорогого алкоголя. Но они были столь мимолетны, как цветение сакуры поздней весной.