Ойран

      Проводив последнего клиента, сестра поглядывала на маленькие часы, которые подарил любимый господин.       Она скинула с плеч богато расшитую одежду и осталась в белом нижнем кимоно.       — Я непростительно устала сегодня, — проговорила она. — Почему бы нам с тобой не отправиться спать?       — Сестра, тебе разве не надо в баню?       После окончания работы сестра ходила туда, чтобы смыть с себя остатки бурной ночи.       — Точно. Давай я уложу тебя спать, а сама пойду приведу себя в порядок.       — К чему такая спешка? Я могу подождать мою сестру, и мы можем лечь вместе.       Сестра натянуто улыбнулась.       — Сегодня был тяжёлый день. Не хочу тебя разбудить шуршанием. Слушайся старшую сестренку и ложись в теплую постель. Завтра у тебя танцы с госпожой Кагасима, тебе нужно набраться сил, чтобы выдержать ее терзания.       Но сон не хотел приходить ко мне: я лежала в теплой мягкой постели и прислушивалась. Вот сестра открыла ящичек небольшой тумбочки из красного дерева, взяла оттуда хлопковое кимоно, с лёгким стуком закрыла его, пошуршала одеждой. Встала, тихо прокралась к двери, остановилась. Несколько секунд погодя, открыла раздвижные двери, бесшумно прикрыла их и быстрым шагом удалилась от комнаты.       Я прикрыла глаза, но заснуть никак не удавалось, поэтому решила подождать сестру, когда она вернётся из бани. Но ее все не было. В последнее время мне не давало покоя ее странное поведение: она все время смотрела на часы и ставила пометки на лунно-солнечном календаре. С каждой минутой волнение накатывало с большей силой, скользкими щупальцами захватывая мысли.       Наконец, я не выдержала, тихо вышла из комнаты и, стараясь бесшумно передвигаться, спустилась вниз, с замирающим сердцем проскочила комнату Оба-сан и направилась по длинному коридору к бане. Дверь с возмущением скрипнула. Я просунула голову в проем и не увидела света. Тихо позвав сестру несколько раз, я зажгла небольшой фонарь, тускло осветив пространство. Пол был абсолютно сухим.       Тени сомнения и страха закрались мне в душу. Я пыталась отогнать плохие мысли, надеясь на разумность сестры.       Во дворе тоже было ни души. С беспокойным сердцем я пошла наверх. Ночь я провела в полусне, постоянно просыпаясь и проверяя здесь ли сестра. Она так и не вернулась.       На утро занятие танцами отменили. Весь квартал поставили на уши визгливые крики владельца. Поток бранной речи, где иногда проскакивали приличные слова, сотрясал воздух довольно много времени. В порыве неудержимой ярости он поколотил Оба-сан — на ее плечах лежал недосмотр.       — Найти паршивку, найти, как можно скорее!       Хозяин резко успокоился, когда молодой человек с самурайской прической вошел внутрь. Лицо владельца побелело, как снег, темно-синие отметины под глазами стали ярче, а глаза были готовы выпрыгнуть из глазниц. Он резко упал на колени, опустил голову на пол и начал бормотать несвязные вещи:       — Простите, великодушно простите… Найдем, она не могла далеко уйти… Паршивая собака всегда вела себя высокомерно… Простите…       Оба-сан гнала всех присутствующих по комнатам, разговор был явно не для нас. Краем глаза я заметила, как хозяина за край кимоно держит этот самурай, а в правой руке красуется катана со следами свежей крови. Послышался сдавленный крик Оба-сан и удар тяжелого тела о деревянные доски. Воздух наполнился отвратительным запахом крови, который проникал в каждую щель и обволакивал с ног до головы.       Неприятный ком подкатил к горлу. Цена побега — какая она?       После того, как убрали тело, новый хозяин приятно поприветствовал нас:       — Никто не смеет даже в мыслях позорить клан Шинагаваро! Неверный поступок, и вашим новым домом будет ад!       Старого владельца сразу же скинули в общую канаву. Никто не провел последних церемоний, только несколько проституток тайно зажгли благовония и помолились за упокой.       — Будете так обращаться с ними, их неупокоенный дух будет приходить к Вам в бордель и распугивать всех посетителей, — послышался знакомый глухой голос.       — Шутки шутить посмел!       Акихиро с ироничной улыбкой поднял руки в знак успокоения собеседника.       — Разберись со всем этим быстрее! За что я вам, смотрителям, плачу? Ходите, как сонные мухи, дела нет, что шваль убежала!       Закончив гневный монолог, новый владелец удалился, его громкие шаги эхом отдавались по всему помещению.       — Что здесь творится? — спросил меня Акихиро.       — Сейчас ты пришел в место, застрявшее между землей и адом, — я горько усмехнулась.       — В этом мире мы ходим по крыше ада и любуемся цветами[1].       — Как же старый хозяин? Разве наказа…       — Нет покойника, — перебил меня он, — нет преступления.       Когда мы остались наедине, Акихиро задал мне ожидаемый вопрос.       — Я так понимаю, ты была в курсе, что Хаями убежит? Можешь не отвечать, я вижу, что ты знаешь.       — Не знаю, — спокойно ответила я.       — Врать научилась, из тебя выйдет хорошая куртизанка. Понимаешь ли… — он перешел на шепот, — я видел, как она убегала, и я остановил ее.       Я продолжала непоколебимо стоять, хоть в моей душе все переворачивалось. Акихиро замолк, вглядываясь в мою реакцию.       — Хорошо скрываешь эмоции, — ухмыльнулся он. — Можешь так не стараться, все равно недотепы, которые будут приходить к тебе, не разбираются в женщинах.       С каждым словом его голос становился все тише.       — Она попросила не сдавать ее и дать возможность обрести счастливую жизнь с любимым, и я притворился, что не видел ее.       — Почему ты это сделал? Ты… любишь ее?       Он рассмеялся в голос.       — Нет. Просто… считай, что из жалости. Пускай, будет так.       В его глазах промелькнула печаль.       — Надеюсь, ты станешь следующей ойран, — помолчав, он добавил. — И не закончишь также.       Он вышел, оставив неприятное послевкусие.       Глупая, глупая старшая сестра! Рискуешь ради мужчины, который покупает тебя за деньги и говорит лживые слова, лишь бы потешить свое самолюбие, что он еще молод и в силах соблазнить юную особу. Глупая, глупая старшая сестра! Ты даже не замечаешь его холодных отстраненных глаз и натянутой улыбки, черствых рук, которые обнимают не тебя, а чашечку с алкоголем. Не видишь его безучастного вида, когда, подыгрывая на сямисэне, звонким голосом ты затягиваешь песню о любви. И всегда приходишь расстроенной после ночи с ним, потому что в постели он думает только о себе. Твое сердце горит пламенем, который сжег рассудок, и ты решилась на побег. Глупая, глупая…       Сестра, которая заботилась обо мне, но выбрала себя, и я не могу упрекнуть ее. Призрачное счастье вскружило голову, она ухватилась за сказочный шанс обрести жизнь вне клетки, где существовала двадцать с лишком лет. Познать любовь, семейный очаг, радость материнства — все, что хотела каждая женщина в стенах боли и страданий — узнать настоящую жизнь.       Ночь выдалась довольно тихой. Снег крупными хлопьями падал на холодную землю, укутывая ее белоснежным одеялом, заметал следы гостей и покрывал деревья толстым слоем пуха. Иногда поднимался ветер и разбивал большие снежинки, превращая их в мелкую крупку, нагло врывающуюся в открытое окно и неприятно ударявшую по лицу.       Тишина одиночества эхом отзывалась в душе. Находиться в пустой комнате, нутром ощущать былое присутствие сестры стало мучительно. Холодные слезы навернулись на глаза, тут же скатились вниз, оставив неприятные дорожки на щеках. Сердце больно сжалось в груди. Бессильно опустившись на пол, я упала на футон и дала высвободиться своим чувствам.       От усталости я не заметила, как погрузилась в глубокий сон. Так получилось, что я не поднялась вовремя с постели. К счастью, в суете нынешнего дня Оба-сан не заметила моего отсутствия, но я лишилась завтрака. Мы собирались на небольшой кухне и принимали скромную пищу вместе. Сейчас же, когда время прошло, я не могу выдать себя, попросив еды. Мне пришлось бы терпеть голод, если бы не Хисуи, которая поделилась со мной своим завтраком, придя ко мне в комнату.       — Бедняжка, ты так разволновалась вчера, что проспала. Не волнуйся, никто не заметил, что тебя не было. Все встревожены…       — Встревожены? Что-то случилось? — уплетая плачевный завтрак с удовольствием, спросила я.       Немного помявшись, девушка неуверенно произнесла:       — Говорят… что… ойран Хаями поймали…       Где-то в глубине души я с облегчением вздохнула, что сестра осталась жива-здорова, но затем я вспомнила, что делают с беглянками: избивают до полусмерти, а после заставляют работать, даже не дав отдохнуть. Побег сестры прогремел на весь квартал, предыдущему хозяину так и не удалось замять данное дело, за что и был отправлен на тот свет настоящим владельцем дома. Если сестра выйдет из сарая живая, то уже не в качестве ойран. В одночасье она сломала не только свою жизнь, но и мою. Без ее влияния, которое сыграло бы решающую роль, стать лучшей будет сложнее. Я не рассчитывала на такой исход.       Выбежав в исступлении из комнаты, я ринулась по лестнице вниз, но резко остановилась, зацепившись за перила.       — За что я плачу деньги? Вы, безмозглые и безрукие лентяи, не могли найти какую-то потаскуху, которая снаружи вела себя как последний преступник! Гнать из квартала вас надо, тупомордое отродье!       Бранные слова слетали с губ хозяина с такой же легкостью, как слюна; он резво мотал руками во все стороны, с удивительной меткостью, не цепляя посторонние предметы; воротник кимоно расползся, обнажив неплоскую грудь с выпирающим животом, будто мужчина проглотил бочку с сакэ.       Надрывался он на троих молодых смотрителей, среди которых стоял Акихиро, который совершенно не слушал вопли хозяина, с интересом рассматривая узор на деревянном полу. Остальные с опущенными головами изображали скорбный вид. Как только они выйдут за порог, рассмеются и начнут насмехаться над владельцем.       Я выбежала через задний двор, чтобы поймать Акихиро.       — Вот неугомонный хрен! — послышались возмущения. — Какая разница кто привел девку? Главное, что нашли.       — Он считает, что его деньги достаются нам, — усмехнулся Акихиро.       — Мне надоело слушать его кудахтанье, — промолвил третий, — пусть главный разбирается с ним.       Я выглянула из-за угла, Акихиро отставал на шаг от своих товарищей. Я бесшумно приблизилась к нему и, озираясь по сторонам, взяла его за край длинного рукава кимоно. Акихиро почувствовал натяжение и остановился. Товарищи заметили это и начали посмеиваться над ним. Акихиро недовольно зыркнул в их сторону, и смотрители, не сдерживая смеха, удалились. Безмолвно я потянула его за рукав, и мы зашли за край дома подальше от любопытных глаз.       — Сестра…как она?       Он смотрел на меня несколько секунд, словно оценивая, стоило ли мне говорить. Тяжело вздохнув, он произнес:       — Твою сестру привел сегодня утром… тот господин, к которому она убежала.       — К-как же т-так? — мой голос дрожал. — Она же… любила его, почему он… так поступил?       Я посмотрела на Акихиро глазами полными горьких слез.       — Он не хотел подвергать опасности ни себя, ни детей, укрывая проститутку. К тому же он получил сейчас хорошие деньги.       Я зарыдала в голос, прикрыв лицо ладонями. Акихиро подошел ближе и немного приобнял меня. Слезы отчаяния и боли пропитали его грубую одежду. Он стоял со мной, пока я не успокоилась.       — Ее заперли в сарае. Ты можешь туда пройти, но, чтобы никто не заметил, иначе влетит еще сильнее, чем Хаями. Будь осторожна.       В доме было непривычно тихо: обсуждать историю с возвращением сбежавшей было нельзя, навещать ее строго настрого запрещено. Я же не могла бросить сестру, ясно понимая, как с ней будут обращаться, поэтому непреклонно решила пойти к ней, когда последние клиенты покинут бордель, и Оба-сан уйдет отдыхать.       Стояла глубокая ночь, когда последний гость, пошатываясь, вышел, и в борделе наступила долгожданная тишина. Оба-сан проверила каждую комнату, удостоверилась, что все в порядке и удалилась к себе в покои, располагавшиеся рядом с входом.       Чуть-чуть переждав, я взяла воду в бутылочке из-под сакэ, схороненную еду и направилась к сестре. Осторожно передвигаясь в кромешной тьме, я, словно шиноби[2], в шипевшей тишине слышала свое громкое дыхание, а сердце бешено стучало от волнения. Вдохнув холодный воздух и выпустив пар, как дракон, я ступила на промерзлую землю. Под ногами хрустел недавно выпавший снег. Дорогу до сарая освещала растущая луна, отражаясь от белого покрывала. Преодолев расстояние до места за несколько шагов, я оглянулась по сторонам. Приоткрыв дверь, я бесшумно проскользнула внутрь.       Сестра лежала на ледяном полу, свернувшись, как жалкий котенок. Белые руки были связаны за спиной тугим узлом, ноги сцеплены вместе, веревка уходила под потолок, длинные черные волосы растрепаны по полу. Я подбежала к сестре, обняла ее и не смогла сдержать слез.       — Сестра, сестра, милая, очнись, — всхлипывала я. — Это Харуми, я пришла спасти тебя.       Ее тонкие сухие губы разомкнулись, послышался хриплый протяжный выдох. Я подняла сестру и дала воды. Отдышавшись, она посмотрела на меня мутными глазами.       — Харуми, не приходи сюда больше. Если тебя увидят, накажут сильнее, чем меня.       — Зачем, зачем ты убежала от меня? — шепотом закричала я. — Ты же знаешь, что…       Сестра остановила меня.       — Жить без любви тяжело. Сгоришь. День ото дня твои мысли и сердце заняты только им, таким близким и недосягаемым.       Она замолчала, уставившись в одну точку.       — Ступай в комнату, Харуми. Я устала.       Я покормила сестру и вышла, оставив ее в темном и холодном сарае, где бегали крысы из угла в угол и смотрели из темноты глазами-бусинками.       Каждый день под покровом ночи я навещала любимую сестру, поддерживала ей силы раздобытой водой и едой, на время согревала своим теплом и напевала песни, как она делала мне раньше. Сестра всегда протестовала, но заботу принимала.       Обычно я заходила к ней за полночь. В очередной раз открыв дверь, я в ужасе застыла на пороге. Сестру подвесили за ноги вниз головой, глаза обвязали плотной темной тканью. Подбежав к ней, я взяла в горячие руки ее холодное лицо. Сухие губы сестры немощно хватали морозный воздух.       — Сестра, сестра, что с тобой сделали?       Крупные капли катились по щекам и падали, оставляя на ледяном деревянном полу мокрые точки. Сестра слабо выдохнула, не в силах произнести ни слова. Я подбежала к столбу, на которую обвили толстую веревку.       Послышался звонкий хруст замершей травы. Кто-то шел к сараю. Я, словно кошка, юркнула в узкое пространство между пустыми бочками, которые толстыми талиями прижимались друг к другу. Дверь с противным скрипом захлопнулась, и незнакомец, громко топая, подошел ближе. В звонкой давящей тишине я слышала сопение этого человека. Я прикрыла лицо руками и сжалась в комок: меньше всего я желала, чтобы меня нашли.       — Ты будешь умирать медленно и мучительно, — прервал гнетущее состояние писклявый, как у мыши, голос. — Мне не нужны те, кто не приносят много денег. Будешь примером для остальных.       Послышался глухой хлопок: деревянный меч ударил по чему-то твердому, за этим звуком последовал сдавленный, измученный стон.       — Ты всего лишь очередная девка, продающая тело, не принадлежащее тебе. Пусть ты первая среди всех, но все равно проходная шваль. Никто, запомни, никто не будет горевать по тебе.       Удар. Тихий скулеж.       Хозяин отбросил в сторону деревянный меч, который громко покатился и остановился, ударившись об стену. Шуршание. Глухой удар. Протестующие стоны. Через некоторое время владелец, тяжело дыша, прошлепал тяжелой поступью к выходу, с тихим стуком закрыл скрипучую дверь и удалился, шаркая по замерзшей траве.       Когда мое тело перестало колотить от страха, перемешанным с холодом, я на четвереньках выползла к сестре.       — Я опущу тебя, — дрожащим голосом прошептала я.       — Нет, — нашла в себе силы для ответа сестра. — Не надо.       Помолчав, собираясь с силами, она тихо произнесла:       — Прости, что разрушила твою жизнь. — Нет, нет, нет, — запротестовала я.       — Я думала только о себе. Если бы… если бы я не… пошла на поводу у своих чувств… сейчас все было бы по-другому.       — Ты была счастлива эти мгновения?       Сестра не ответила мне, она беззвучно плакала. Слезы катились по бледным щекам и падали на холодный пол, оставляя следы. Она рыдала, не издавая ни звука, ее душа разрывалась на части. Плакала я, обняв ее за исхудалое тело.       — Скажи ему, чтобы пришел и избавил меня от этого. Я больше не могу, не желаю жить в аду.       Ночь я провела в слезах. Горькое ощущение, что сестры не будет рядом, вызывало поток неприятных рыданий, сердце сжималось от мучительной боли. Я не хотела оставаться, брошенной на произвол беспощадной судьбы, я не желала, чтобы сестра страдала, медленно умирая. Безумные мысли лезли в больную голову: убить хозяина, освободить сестру и сбежать с ней в неизвестный, подчас зверский немилосердный мир, в воздухе которого ощущались свобода и зависимость. Свобода от клетки и зависимость от жизни.       Я чувствовала, как тело становилось горячее, голова, будто набитая ватой, стала неподъемной, разум метался в забытье. Изнемогшая от страданий, я бредила в полусне минуты, часы. Первые лучи утреннего солнца сводили с ума, сон навалился тяжким бременем, без сил я погрузилась в непроглядную тьму.       Очнулась я, когда красные фонари ярко горели, а улицы квартала наполнились людьми. Ощущение самой себя было отвратительным. Я подползла к сундучку сестры, дрожащими руками открыла его и взяла принадлежности для каллиграфии: тонкую, почти прозрачную, бумагу, изящную кисть из фарфора и мягкого волоса дикого зайца и засохшую черную тушь, для разведения которой пришлось плюнуть несколько раз.       Подрагивающей от волнения и усталости рукой, я вывела изящные символы, сложившиеся в хокку[3]:

Жду в белых цветах Окутанных деревьях. Весенняя вода

      В тускло освещенном коридоре я поймала камуро, которая за кулек конфет согласилась найти Акихиро и передать ему печальное послание.       Исполнив волю сестры, я прилегла на холодный футон. На душе царила тревожность. Выпустив ядовитые колючие корни, она с каждым мгновением сильнее проникала вглубь сердца, ранила и отравляла. Я не хотела допускать мысли, что дорогой сестры не будет со мной, и я останусь, запертая в клетке, сиротой.       Понимание ситуации пришло неожиданно. Какой бы ни был исход, последствие одно и то же: я бы не жила с сестрой. Если бы ее оставили жить, то отослали в низкосортный бордель обслуживать всякий сброд. Гордая сестра, привыкшая к роскошной жизни, лучше бы умерла, чем позволила себе опуститься до такого. Глупая, глупая сестра…       Ответ от Акихиро пришел незамедлительно. Отдав последние конфеты девочке, я раскрыла бумагу. Это оказалось мое письмо, где на обратной стороне мелкими, еле читаемыми знаками, было выведено:

Скоро зацветет Придет бедный самурай Из Нагасаки

      Бедный самурай пришел, все это время я ждала его под сакурой с крупными снежными цветами. С каждой минутой становилось все холоднее, голые ноги в деревянных гэта замерзли, теплая накидка сестры, подбитая ватой, не спасала ситуацию, как бы я не куталась в нее. Акихиро сел ко мне спиной.       — Сестра просила, чтобы ты избавил ее от страданий, — как-то равнодушно произнесла я.       Молчание.       — Она… больше не может так, — голос сорвался в хрипоту. — Она устала, хозяин замучает ее…       — И ее неупокоенный дух будет приходить и распугивать клиентов, — подал голос Акихиро.       — Ты облегчишь ее страдания?       — Я помолюсь, чтобы Бог Смерти скорее забрал ее жизнь.       Послышались удаляющиеся шаги.       Прости, сестра. Я даже не могу сказать ободряющих слов, ты висишь в разваливающемся сарае в бесчувственном состоянии, я сумею только согреть твое истощившееся тело, дать холодной воды и еды, чтобы поддержать слабый огонек жизненных сил. Прости, что не смогла помочь, ведь только у тебя была я, а ты — у меня.       Плотные серые тучи закрыли небо, казалось, что еще немного, и они упали бы наземь. Крики, крики доносились со всех сторон, бледные лица, кровавый снег. Не могу прийти в себя. Пол сарая залила черная, запекшаяся кровь, бело-синее тело висело на толстой веревке, голова с растрепанными черными волосами, прикрытая окровавленной грубой тканью, лежала на мерзлом полу.       По моим щекам непроизвольно потекли слезы, унося с собой печаль и боль. Вокруг сарая столпились любопытные люди, они не отходили, как бы их не отгоняли Оба-сан и слуги. Хозяин кричал на смотрителей.       — Найдите убийцу, никчемные болваны! Я деньги за что вам плачу?       — Не волнуйтесь, подозреваемый уже есть, поймали вчера под утро, весь в крови был.       — Я хочу посмотреть на этого низкого человека! Как он мог дотронуться до моей лучшей женщины! Сломать ей ноги! Обесчестить!       — Все в порядке, скоро состоится казнь, — уверял Акихиро.       — Хочу взглянуть ему в лицо!       — Не положено, это сугубо наше дело…       Я поймала Акихиро, когда он один выходил из боредля.       — Спасибо. Сестра и… я благодарны тебе, — сдерживая новые слезы, дрожащим голосом произнесла я.       Акихиро взглянул на меня:       — Я всего лишь помолился Богу Смерти.       Сам того не подозревая, Акихиро с этой роковой ночи превратился в Бога Смерти.