Ойран

«Она движется к могиле в бедном гробу, и лишь одна маленькая служанка оплакивает ее»[1].

      Никто ничего не замечал, все осталось как обычно: смех, запах алкоголя и благовоний, звуки сямисэна. Как будто ойран Хаями никогда не существовало.       Ее обезглавленное тело сожгли, а кости беспощадно сбросили в общую могилу, где сосуществовали низшие проститутки, дети, кошки, возлюбленные, совершившие двойное самоубийство. По кучам бегали толстые крысы с крохотными яркими красными глазенками и голыми длинными хвостами, они попискивали между собой в поисках пропитания. Черные вороны пикировали вниз, чтобы найти свой кусок. Хоть это место и прикрывали соломой, но птицы быстро разматывали все в стороны мощными когтями.       Сестру не похоронили в могилу, чтобы забыть о ее существовании. Не дали место, дабы ее разгневанный дух не приходил в бордель и не мстил хозяину. Он не боялся падших женщин, но испытывал страх перед их озлобленными душами.       Все вещи сестры перешли мне в наследство, кроме комнаты, меня переселили в общую, раз я осталась «сиротой». Все что могла, я уместила в свой комод, ведь когда-нибудь вещи сестры сослужат мне хорошую службу. Подарки от ее покровителей можно было заложить или продать, вроде тех же часов или несимпатичных украшений. Кимоно спрятала Оба-сан до лучших времен. Она была понимающей женщиной, поэтому не позволила растащить одежду другим девушкам.       Каждый день я уединялась в отдаленных уголках дома и зажигала благовония. Рядом лежали любимый гребень сестры и чернильница, где вместо чернил была вода. Так я почитала память сестры в течении сорока девяти дней, а после в определенные дни.       В день ее смерти я плакала, почти не переставая, до самого вечера. Откуда во мне взялось столько слез? Но вместе с ними из меня выходили боль, горечь, обида… Вместо них осталась только темная пустота. На следующий день я не узнала себя в зеркале: глаза опухли, верхние веки нависли, как будто туда ужалила пчела. Стерев снова нахлынувшие слезы, я оповестила, что больна. Меня никто не беспокоил и не спрашивал, как самочувствие. Тишина и молчание — все, что мне требовалось, большего не хотелось. Я лежала под легким покрывалом, отвернувшись к стене. Сил и желания выползти не возникало, даже аппетита не было. Не знаю, сколько часов я пролежала в таком состоянии, но в реальность на мгновение меня вернул шорох бумаги и стук чашки с рисом. Без понятия, кто мне принес и зачем. К еде я не притронулась. Развернув письмо, я прочитала: «Плачешь? Плачь. Только потом встань и иди. Иначе дух Хаями придет к тебе и будет пугать. А.».       От нахлынувшей злости я смяла лист бумаги, слезы медленно потекли из глаз. Ринувшись к окну, я увидела знакомый силуэт, который стоял и беседовал с нашими девушками, сидящими в клетке. Завернув в бумагу камень, который забыли после игры младшие девочки, я кинула со всех оставшихся сил в него. Попала я по соломенной шляпе, отчего та чуть не свалилась. Акихиро поднял голову, и я с яростью крикнула:       — Да не нужны мне твои советы, дурень!       И захлопнула окно. Его самодовольное лицо вытянулось от удивления. Я была в бешенстве. Мои глаза бегали по комнате в поисках вещи, которую можно швырнуть. Не найдя такого, я упала на футон и завернулась в покрывало, пытаясь успокоиться.       — «Она движется к могиле в бедном гробу, и лишь одна маленькая служанка оплакивает ее». Символично, не правда ли?       Я аккуратно выглянула из-под покрывала. Около входа, опираясь на раму плечом, стоял Акихиро. Уж его-то в данный момент я хотела видеть меньше всего.       Он прошел вглубь комнаты и сел спиной ко мне.       — Что за человеческая природа: сначала молят о смерти, а потом винят ее в том, что она пришла.       Акихиро закурил длинную лакированную трубку кисэру. Белый дым тонкой струйкой медленно вился из табачной чаши, растворяясь в воздухе. Металлические края кисэру переливаясь, поблескивали на свету.       — Здесь не курят, — бросила я.       — В самом деле?       — Это не комната для гостей!       Я встала с постели, резко отбросив покрывало.       — Ты должна идти дальше ради нее. Мои слова тебе не помогут встать, но имей это ввиду. Знаешь, Хаями была бы в гневе, если бы узнала, что ты остановилась на полпути.       Мимолетно я вспомнила, как сестра злилась: она сдвигала аккуратные черные брови, старательно нарисованные тушью, между ними образовывались две тонкие складки, губы и щеки немного надувались. В такие моменты она была похожа на упитанного котенка, который пытался выглядеть серьезным во время игры.       — Ради нее ты должна стать ойран.       — Хоть мои шансы в разы уменьшились, — угрюмо закончила я.       Оставшись без старшей сестры, я теперь не могла прогуливаться по тесным улочкам Накано-тё, освещаемых светом красных фонарей. Память о синдзо Харуми ойран Хаями постепенно растворялась с течением времени. Если раньше я смогла бы получить невероятные деньги за мидзуагэ[2], сейчас с каждым днём цена падала. Дело было не в моей привлекательности, за нее дадут достойную цену; сестра могла увеличить сумму в разы. Достаточно ее слова, что она воспитала меня, как цена подскочила бы до небес. Меня не волновали деньги, они все равно не достались бы мне.       Акихиро повернул голову и прищурился, пристально вглядываясь в мое розовое опухшее лицо.       — Ты думаешь сестра гарантировала бы тебе это место? Спустись с небес. Ты уже давно живешь здесь и должна понять, как выживать в свете красных фонарей.       — Я… у меня нет сил, — вяло ответила ему я. — В моей душе не осталось ничего, я не могу улыбаться.       Акихиро изо рта неторопливо выпустил едкий белый дым. С каждым произнесенным его словом передо мной всплывал образ старшей сестры с ее манерой серьезно читать наставления.       — Твоя дыра никогда не будет заполнена, в какую сторону бы ты не пошла. Алкоголь и мужчины дают лишь краткое забытье. Чем бы ты не наполняла дыру, ты не сможешь этого сделать. Теперь она с тобой до конца жизни.       Помолчав, он добавил:       — Впрочем, если не хочешь, чтобы тобой помыкали и вытирали ноги, оставаясь в самом низу, — работай.       Уходя, Акихиро сказал мне на прощанье:       — Сходи в местный храм, помолись, может поможет тебе воспрянуть духом.       Проходило время, тоска все меньше и меньше разъедала душу. До нынешнего момента я не могла представить, что боль утраты немного стихнет, однако при мимолетном воспоминании слезы невольно наворачивались на глаза. В храм я так и не сходила, все-таки никакие силы не в состоянии были помочь израненной душе.       Оба-сан хоть и жалела меня, но не давала долго прохлаждаться. Она подсылала меня помогать страшим сестрам. Я смиренно повиновалась, но прислуживала без энтузиазма. Наклеив на лицо милую улыбку, я подливала гостям выпивку. Мужчины были глупы и не могли разглядеть истинные чувства женщины, спрятанные за маской радости. Впрочем, они пришли веселиться; повод грустить был у каждой обитательницы борделя.       Мои чувства встряхнул один эпизод, который вспоминается с содроганием до сих пор.       Тихим вечером я шла по Накано-тё, навстречу мне, пошатываясь, шла болезненно худая девушка. Серое кимоно от старости просвечивало в некоторых местах, пояс елозил по талии в такт нетвердой походке. Люди шарахались от девушки в сторону, бросая в вдогонку удивленные и презрительные взгляды. Казалось, что проститутка будто пьяна: она не замечала вокруг себя ничего и бормотала себе под нос:       — Устала… устала… устала…       Поравнявшись с ней, она резко затормозила, преграждая мне путь.       — Устала… устала… устала…       На девушку накатил ужасный приступ кашля. Когда он прекратился, проститутка убрала руки от лица, мертвым взглядом уставилась туда и протянула их в мою сторону. Я ошарашенно взглянула на нее и ужаснулась. На ее мертвенно-бледном лице, покрытом кровоточащими язвами, с огромными синяками под глазами и синеватыми губами отсутствовал нос. Переведя взгляд на ее руки, я увидела в них отсутствующую часть тела. Растянув губы в безумной улыбке, девушка понесла свое сокровище дальше, показывая каждому встречному.       Дурной комок подкатил под горло, и я поспешно ушла с места встречи. В голове, словно ветер, пронеслась мысль: «Не докатиться бы до такого».