Ойран

      Ойран, в отличие от других классов проституток, никогда не принимали клиента сразу. Гостю нужно было пройти три этапа, чтобы «покорить» сердце женщины. В первое посещение девушка сидела, но не развлекала мужчину, а всего лишь присматривалась к нему. Посетитель должен был показать размер своего кошелька и не скупиться на угощения, сакэ, чаевые, развлечения и прочее. Правда, ему могли отказать, хотя Оба-сан изо всех сил давила на бедную женщину, чтобы она изменила свое горячее решение; по сути только тетушка решала, может ли мужчина посетить данную девушку или нет еще в самом начале, как только он зашел в бордель. Во второе посещение ойран придвигалась ближе к клиенту, но не развлекала его. И если гость возвращался в третий раз, то клиент считался постоянным.       Обычно после третьего раза бывали самые веселые и непристойные вечера.       О прибытии клиента сестру оповещала либо Оба-сан, либо ее помощница. Тогда сестра собирала меня и камуро, проверяла наш внешний вид, и мы вместе отправлялись в небольшую комнату, симпатично украшенную гобеленами, живыми цветами и бумажными ширмами, где нас уже дожидался гость. Сестра открывала легкую раздвижную дверь, садилась на колени и приветствовала гостя (я с камуро повторяли за ней), тот делал то же самое. Затем она садилась рядом с ним и начинала непринужденный разговор. Либо я, либо камуро наливали ему в чашечку уже поднесенное слугами теплое сакэ.       Сестра начинала разговор с гостем, тонко перебирая интересные ему темы, и мастерски находила общий язык. Бывало, по желанию клиента, она брала в руки сямисэн и, подыгрывая себе, напевала какую-нибудь романтическую песню или танцевала с веерами под мой аккомпанемент.       Некоторые гости заказывали гейшу для развлечения. Оба-сан немедленно посылала слугу с запиской: «Гейша такая-то приглашается в дом ойран такой-то». После этого приглашенная гейша немедленно отправлялась в назначенное место со своим сямисэном, который следом нес прислужник.       В обязанности женщин входило развлекать клиента и ойран: танцевать, петь под аккомпанемент сямисэна, играть в игры, вести беседу на различные темы, проводить чайную церемонию.       Жизнь женщин искусства также была грустна и трагична. Проданные в детстве своими родителями из-за бедности, вынужденные всю жизнь учиться, поддерживать навыки и ходить по скверным публичным домам, чтобы развлекать грязных порочных мужчин и женщин, и получать за работу небольшие деньги. Изо дня в день мечтать о покровителе, который выкупит из плена, или выбраться из этой трясины собственным трудом, становясь популярнее — пожалуй, все женщины были пронизаны такими мыслями и желаниями.       Хотя от безысходности, алчности или внутренних побуждений, гейши подавались в наше ремесло. Игнорируя все запреты и правила, они предавали искусство, как только развязывали оби перед клиентом. Делая это тайно, гейши позорили свой труд. С другой стороны, покровительство мужчины — то же самое. Женщина находилась рядом с мужчиной, покуда у него были деньги на все ее капризы: дорогие кимоно и украшения, развлечения, вкусная еда, безбедное существование. Чем они тогда были лучше нас?       Но не мне судить, ведь я немного им завидовала. Молодые женщины, хоть и измученные бесконечным трудом, все-таки не находились в логове порока, а всего лишь наблюдали со стороны. Гейши бесстрастно и вежливо обращались с гостями, как бы они не нравились, отказать без уважительной причины клиентам было нельзя. Посвятить всю жизнь духовному искусству, а не искусству распутства, несмотря на очевидное преимущество последнего, было намного лучше.       Бывало, что вместо женщин-гейш клиенты звали мужчин — хоканов. В их обязанности входило развлечение гостей музыкой и пением. Они были глупыми, дикими и напыщенными людьми, сыпали остротами по делу и без, часто хозяину приходилось колотить хокана, чтобы тот знал свое низкое место. Они ценились не так высоко, как женщины-гейши, и находились на самой низкой ступени иерархии квартала и жизни, хотя некоторые из них были образованными людьми и занимали определенную позицию на социальной лестнице.       Многие из этих вульгарных людей крутили безумные романы с проститутками, их интимная связь мешала женщине сконцентрироваться на профессиональных обязанностях. Некоторые хоканы переметнулись на другую сторону и заглядывались на симпатичных молодых (и не очень) людей, чья жизнь была связана с театром кабуки.       В начале вечера мужчина забавлял гостей пением, танцами, сальными и дурацкими шутками, типа: «У него широкая филейная часть». В этих остротах не было ничего смешного, но присутствующие хохотали до боли в животе. Чем больше алкоголя проливалось за праздником, тем веселее становилось. Жестикуляция и шутовство хокана оказывалось все разнузданней и сопровождалось вульгарной пародией, непристойными пантомимами. Все веселились от души и бурно аплодировали мужчине, хором требуя:       — Снимай! Снимай!       Мужчина под громкие возгласы сбрасывал последнюю одежду и танцевал в чем мать родила. Особенно такие похабные потехи любили старики, предпочитавшие необычные зрелища.       После веселого вечера гостя отводили в другую комнату, где ему предстояло провести приятную ночь. Во время того, как клиент сидел в ожидании, проститутка снимала с себя верхнюю одежду, оставаясь в нижнем одноцветном кимоно, который придерживал простой оби без рисунка, завязанный спереди.       Сестра тихонько приоткрывала раздвижные двери, грациозно, словно кошка, входила в узкий проем и садилась рядом с дорогим гостем. Они распивали по небольшой чашечке сакэ и приступали к делу.       Мне, считавшейся взрослой, приходилось незаметно подглядывать через ширму за действиями сестры, чтобы визуально запоминать технику процесса.       Подбритое и окрашенное свинцовыми белилами основание шеи являлось возбуждавшим основанием для сексуальной игры партнеров. Начиналась игра рук, легкие, настойчивые прикосновения к сухим и влажным частям тела; мужчина спускался ниже на грудь, «многообещающие цветы тела», на которую жадно дышал, касался руками и языком.       — Любая часть тела может быть исследована губами и языком, мягко ущипнута проворными пальцами или нежно укушена мягкими губами или зубами, — поучала сестра.       Иногда сестре, если попадался стеснительный или пожилой клиент, приходилось с другими куртизанками играть в игру «голые островитяне». Все девушки раздевались догола и изображали крики летучей мыши или стук деревяшкой ночного сторожа, старшая женщина распевала похабные «молитвы», читая поминальную службу перед живым гостем. Вместо благовонных палочек жглись зубочистки. Затем старику давали порцию какой-то еды, после чего он становился очень возбужденным.       — Обязанность женщины ― почтительно, с опущенными глазами, мягко искать центры удовольствия мужчины, — говорила сестра. — Никакой гость, пришедший к тебе, не безнадежен.       Намеками, короткими жестами, мягкими поцелуями следовало выяснять, что больше всего нравилось гостю и издавать восхищенные вскрики. В арсенале опытной женщины существовал целый спектр вокальных звуков, начиная от хихиканий, вскриков, стонов и вздохов удовольствия, сексуально окрашенного частого дыхания; целая гамма телесных содроганий, которые должны были показать мужчине, какой эффект оказывали его усилия на ее тело и эмоции. В основном, они были наигранными. Гость же зачастую издавал хриплые звуки, как самурай, нападающий на противника в сражении.        — После предварительных ласк, когда дерево плоти наполнилось соком, по желанию клиента я спускаюсь ниже и приступаю к кручению стебелька. Ответные действия, поиск зернышка, были исключением и бывали, если мужчина питал нежные чувства ко мне. После таких утех, мы подходили к основному действию, которое использовалось практически со всеми клиентами — умащивание птички в гнезде. Если же гость хотел посмотреть на белоснежную шею, то пристраивался сзади и разрезал дыню. После лопающегося фрукта, который мог быть только у мужчины, гость оставался отдыхать до утра или уходил после некоторого времени[1], — описывала в подробностях сестра. — Вот так и происходил почти каждый акт любви. Но хочу тебе сказать, Харуми, что частенько попадаются мужланы, которые только умащивают птичку в гнездо, их даже не интересует готово ли гнездо к принятию птички или нет.       После возмущения, фыркнув, сестра буркнула под нос:       — На сухую чертовски неприятно. Эгоистичные бестолочи!       Примерно так и проходил каждый вечер у сестры. Конечно, редко кто звал гейш и хоканов, обычно мы вдвоем с сестрой, камуро и, может, еще одно синдзо развлекали гостя небольшой беседой. Мужчины пытались скорее оказаться наедине с сестрой, чтобы посекретничать, обнажить душу и освободить внутреннюю силу. Ведь с каждой секундой счет увеличивался, поэтому никто не хотел терять время задаром.