Ойран

      После встречи Кичиро Накамура всерьез решил участвовать в моем мидзуагэ, но Идзами, как старшая сестра, отказывала ему раз за разом.       — Он слишком красив для тебя, милая, — шепнула мне она. — Неважно, какую цену он предложит, я все равно ему откажу. И только попробуй рассказать об этом, и я сделаю так, что ты окажешься в кашимисэ.       — Как угодно старшей сестре, — с невозмутимым видом отвечала я, еле сдерживая слезы.       А после уходила плакать в комнату за лестницей. Обида съедала меня. Накамура Кичиро купался в деньгах: он не только был знаменитым актером, но и имел нескольких покровителей. Поэтому Накамура был отличным клиентом, хоть и человек он не лучшего характера.       После того вечера он несколько раз посещал меня. Накамуру очень обижало поведение ойран, которая отклоняла его кандидатуру, при этом заламывая цену до небес.       — Ты понимаешь, что не стоишь этих денег? — спросил он.       — Да, молодой господин, — тихо ответила я.       Накамура молча курил трубку, выпуская изо рта белый едкий дым, который с каждой минутой окутывал комнату, в другой руке он зажал чашечку с чаем. Я обнимала чайничек с чаем, уставившись в пол.       — Ты не проходишь по Накано-тё, не помогаешь принимать клиентов, я еле выпросил встречу с тобой, плачу за тебя огромные деньги, а вы высокомерно отворачиваетесь! Накамура двинул рукой в сторону, и чай выплеснулся на пол. Я наполнила чашечку заново.       — Я хочу знать причину, по которой получаю отказы!       Я упорно молчала. Сомнения закрались мне в душу: стоит ли говорить правду или лучше умолчать?       — Если будешь молчать, я выплесну этот противный чай на тебя! Какой косорукий черт заваривал его вообще?       — Зачем вы так добиваетесь меня?       — Зачем? А, действительно, зачем?       Накамура вскочил с места и направился на выход. Не успела я его остановить, как он резко развернулся и, тыкая в меня пальцем, громко произнес:       — Ты знаешь причину, и она кроется в твоей стервозной сестре. Она не даст тебе спокойно жить в этом доме.       Я вздрогнула и подняла на него глаза. Слова не хотели складываться в предложения, не желали быть сказанными в четырех стенах, расплываясь в воздухе.       — Да, — прошептала я, — молодой господин, вы правы. Она невзлюбила меня с первой встречи, а после того, как я пришла к вам одна, тем самым ослушавшись ее немого приказа, и заставила прийти сюда… Я будто перестала существовать для нее.       Успокоившись, Накамура присел на свое место, и вглядываясь в меня обыкновенным пристальным взглядом, произнес:       — Набей мне трубку.       Он протянул мне резную металлическую трубку. Я взяла ее дрожащими руками и стала набивать табак из маленькой деревянной коробочки, украшенной вьющимися узорами. Пальцы не хотели меня слушаться, табак не желал скручиваться в шарик, все время рассыпаясь. После длительного мучения у меня, наконец, получилось что-то наподобие шарика, который я поместила в чашу трубки и передала Накамуре.       — Вакэсёу[1] не испорть.       — Да, — кивнула я.       В глазах стояли слезы, готовые, словно волны, выйти из берегов.       — Акихиро попросил вас участвовать в моем мидзуагэ? — Мой голос предательски дрожал и срывался на хрип.       Накамура выдохнул молочный дым, постепенно исчезавший в прозрачном воздухе. Комната наполнилась неприятным терпким запахом, от которого перехватывало дыхание.       — Это мое решение.       — Но он привел вас сюда насильно!       Слезы случайно брызнули из глаз, тонкими дорожками оставляя следы на выбеленном лице, размывали черную тушь, превращая ее в серую лужицу под глазами. Накамура уставился в окно, делая вид, что не замечал моего состояния.       — Не отрицаю, я поддался на уговоры этого хитрого лиса. Факт в том, что вы, женщины, более доступны. Пускай у меня есть деньги, но я не хочу переплачивать.       — Вам противны женщины?       — Нет, что ты. Просто я всю свою жизнь, с детства до недавнего момента, проводил с мужчинами из театра. Женщин я видел только в зрительном зале и на улице. Поэтому я как-то равнодушен.       — Значит я вам тоже безразлична? — взглянула я на него.       Накамура улыбнулся и, прищурив взгляд, посмотрел на меня.       — Посмотрите-ка, ойран растет, как заигрывает-то…       — Все проститутки заигрывают с гостями или будущими клиентами. Вот и я раскрыла вам маленькую тайну, — улыбнулась я.       Накамура рассмеялся. Его тихий спокойный смех, не разливался по комнате, был только для меня.       — Что ж, негоже тебе возвращаться к вредной сестрице в таком виде, а то она запретит мне на пороге появляться.       Накамура пододвинулся ко мне и достал из рукава плотного серого кимоно, украшенного гербами, вышитыми на рукавах, спине и груди, коробочку с белой пудрой. Он пальцами стер размазанную под глазами черную тушь и мягкой небольшой кистью, прошелся по лицу, придавая белоснежный вид.       — Оставь у себя, — он протянул мне свою пудреницу, — теперь она твоя.       — Премного благодарна за внимание, молодой господин, — взяв подарок, я поклонилась в пол.       — И где же твои манеры были до этого?       Я улыбнулась. Накамура был не лучшим человеком, но с ним я начинала ощущать себя под невидимой крепкой защитой.       Остаток вечера мы провели в тишине, прерывающуюся стуком фигур сёги или душераздирающими звуками свмисэна. Говорить не хотелось, каждый думал о своем. Накамура выкуривал уже пятую по счету трубку, мне пришлось открыть окно, чтобы выпустить густой дым на волю. Прохладный ветер нагло ворвался внутрь, резвясь с белыми облаками в быстром танце, унося его с собой.       Наконец, Накамура решил вернуться в театр, и я проводила его до Главных ворот. На прощанье он сказал:       — Захочешь посмотреть кабуки, я принесу тебе приглашение, только скажи.       — Спасибо, молодой господин. Берегите себя.       — И ты, — кивнул Накамура.       Ещё несколько минут я смотрела на удаляющийся силуэт. Щемящая грусть нахлынула на меня. Стоило протянуть руку, и внешний мир предстал бы передо мной. Всю осознанную жизнь я провела в клетке, время затерло воспоминания о детстве, я уже смутно припоминала лица бедных родителей, строгой бабушки, беззаботных братьев и сестер. Несколько лет я не получала от них никакой весточки: как они поживали, живы ли, здоровы ли… На мои письма практически не приходили ответы, и я решила, что меня вычеркнули из семьи. Получив деньги, они отказались от дочери, внучки и сестры. Оказавшись здесь, я забыла внешний мир, но трепетно помнила семью. И теперь, взирая на ворота, через которые туда-сюда сновали люди, мне захотелось туда. Туда, где реки мирно текли вдаль, где птицы вольно летали, где вздумается. Туда, где люди свободно гуляли, улыбались, ругались и мирились. Туда, где текла сама жизнь.       По возвращению в комнату я обнаружила письмо, адресованное мне. Я развернула бумагу, сложенную втрое и прочла несколько пляшущих строк.

Сестра! Не могу не сказать о печальном событии, постигшем нашу семью. Дорогая бабушка покинула нас. Помолись за ее упокой. Жаль, что ты не сможешь увидеть сакуру — в этом году она будет цвести как никогда прекрасно. Твой старший брат.

      Я откинула в сторону письмо, от которого мне стало невыносимо больно. Что за черствый братец! Мог бы написать, что они ждут меня! Помолись, сестрица, в клетушке! Лучше бы ничего не писал, не терзал душу. Простые слова кололи и резали страдающее сердце. Лучше бы я не получила ничего, пускай весточка затерялась, сгорела или утонула.       В знак уважения я зажгла благовония, аромат которых разлился по комнате, и помолилась за ушедшую родственницу. Каких-либо чувств я не испытывала к ней, пускай именно она продала меня в бордель. Ради семьи. Которая забыла обо мне. Которую я хотела бы забыть.