Ойран

      Почти каждый вечер на меня наползала удушающая скука. Клиенты не желали приходить к ойран, некоторые разорвали с ней связи, найдя себе новую жену на одну ночь. Идзами, оскорбленная поведением давних гостей, не сдерживая ярость, запрещала им уходить от себя. Бедные мужчины! Измученные ее нравом, они, все до единого, уставившись в пол, просили изменить решение.       — Я больше не могу содержать ойран.       — Как мужчина может говорить об этом! — кричала Идзами. — Так может заявлять только полный неудачник!       — Да, ойран, вы правы. Мое дело претерпевает не самое лучшее время.       — Катись тогда отсюда ко всем чертям!       Мужчина низко кланялся и уходил прочь из борделя, еле сдерживая улыбку и стирая холодный пот со лба.       Другой клиент пришел к ойран, дабы найти у нее понимание и поддержку.       — Ойран, отпустите меня. Я люблю другую, пускай она не так красива и обаятельна, как вы, но мое сердце сгорает нестерпимым пламенем. Ойран, поймите!       — И что теперь? — отвечала надменно Идзами, покуривая трубку. — Когда ты снова влюбишься в другую, придешь долбить пол лбом? Что ж, когда ты в очередной раз находишь другую, бежишь от своей жены, а после приходишь к ней, как побитая собака? Не потерплю соперниц.       Сестра не хотела давать разрешение молодому человеку и, в конце концов, мы узнали, что он с возлюбленной совершил двойное самоубийство. Сестра только презрительно хмыкнула.       Мужчины были не особенно искусны во лжи и сыпали почти одни и те же причины, чтобы избавиться от оков Идзами. По Ешиваре слух разлетелся со скоростью ветра, и через несколько недель все обсуждали, что в одном борделе есть ойран, которая как Идзанами пытается оставить мужчин при себе.       Иногда я видела бывших клиентов с другими проститутками. На их лице сияла счастливая пьяная улыбка.       По борделю прокатилось оживление, молодые девушки шептали, что, если Идзами не изменит свое поведение, то не продержится в качестве ойран и месяца. Но проходили недели, а сестра все так же держалась на вершине. У нее осталось только три клиента: чиновник, приходивший пару раз в месяц провести время с сестрой; купец, кутивший всю ночь, созывая и некоторых проституток, и гейш, и хоканов; и безнадежно влюбленный молодой человек, которому не был противен характер неугомонной сестрицы. Бывали и другие посетители, которые после никогда не возвращались.       На вечера она брала с собой Михо, меня же оставляла в комнате скучать. Обычно я находила себе занятие: совершенствовалась в каллиграфии и играх, пыталась сочинять танка[1] и хокку[2]. Танцы и музыка порядком надоели, к тому же я посещала занятия. Накамура больше не приходил, сестра, как он и говорил, воспретила появляться в борделе.       — Твой любимый больше не придет к тебе, дорогая. Я ему запретила.       — Он не мой любимый, — ответила я. — Он приходил к вам, ойран, а развлекать пришлось его мне.       Идзами вскинула бровь. Она уже привыкла к моему покорному: «Как пожелает моя старшая сестра», но сегодня встретила бойкое сопротивление.       — Как ты разговариваешь со старшей сестрой? Скажи спасибо, я не рассказала старухе, что вы любовь крутите!       — Не скажу! Ты сорвала мое мидзуагэ, постоянно отказывая Накамуре-джо! Ты испортила мой дебют!       Идзами громко и прерывисто рассмеялась, ее смех неприятно бил по ушам.       — Если ты так хотела затащить его в постель, надо было это сделать. Правда, тебя бы сразу сослали в кашимисэ, а у дружка были бы очень большие проблемы. Зря ты это не сделала, я тогда бы избавилась сразу от двух проблем! Не волнуйся, у тебя будет самое лучшее мидзуагэ в квартале, я позабочусь об этом.       Словно змея, Идзами взглянула на меня, улыбнулась злой улыбкой и удалилась, так и не выслушав ответ на ее ядовитую тираду.       Злость бушевала во мне, как ураган гадким противным вечером, мое тело буквально колотило от ярости. Я не могла успокоиться, поэтому решила излить душу Хисуи.       — Хисуи, Хисуи, ты представляешь! — с порога крикнула я.       Хисуи сидела в комнате в окружении нескольких девушек, они готовились к вечернему выходу.       — Что случилось, Харуми?       Я молчала, потому что не желала иметь свидетелей разговора. Хисуи поднялась и подошла ко мне.       — Это что-то насчёт молодого господина? — прошептала она.       — И да, и нет.       — Девочки, простите, нам надо поговорить немного, — обратилась Хисуи к двум девушкам.       Те согласно кивнули и удалились.       Я рассказала Хисуи суть происходящего между мной и сестрой.       — Скорее всего она ревнует тебя к этому актеру. Тем более ты без нее пошла развлекать пришедших гостей, за это она злится на тебя. Как ты говоришь его зовут… Накамура-джо? Он тебе ничего не говорил?       — Он сказал, что… купит мое мидзуагэ… Но сестра его выгнала…       — Вот же змея! — вспылила Хисуи. — Сходи к Оба-сан, спроси, что происходит. Объяснись. Она должна помочь.       — Все равно уже все испорчено. Накамура-джо придет после моего дебюта. Если придет.       — Ты уверена? Если Оба-сан разрешит, то…       — Он слишком гордый. Расстилаться из-за какой-то проститутки…       — Тебе все равно нужно сходить к Оба-сан. Чем раньше ты освободишься от оков Идзами, тем лучше.       Но я тянула время. Я не знала, как подойти к Оба-сан и сказать о всей ситуации. Пускай она была понимающая женщина, но сейчас я стояла на краю пропасти, один неверный шаг, и Идзами меня скинет вниз. Возможно, когда я решилась идти, было слишком поздно.       — У твоей дорогой сестры сегодня мидзуагэ. Поздравь ее! — с милой улыбочкой объявила мне Идзами.       Внутри у меня все опустилось. Выдавив из себя улыбку, я поздравила Михо.       — Поздравляю тебя, дорогая сестра.       Михо кивнула и тихо поблагодарила за поздравления.       Я расстроилась. Михо была на год младше меня, и завтра она уже будет сидеть в харимисэ и завлекать клиентов. От несправедливости на меня нахлынул жар, и я твердо решила пойти к Оба-сан.       — Оба-сан, прошу простить! — не входя к ней, громко сказала я.       — Входите!       Я вошла в комнату, убранство которой было довольно скромным. Небольшой деревянный стол, на котором лежали чернильница, кисть и несколько книг учета, три разноцветных подушки для сидения, местами затертые, маленькая тумбочка с выдвижными ящичками, где хранились различная мелочь и записи по делам борделя — вот и все, что было. Только один гобелен из шелка украшал дальнюю стену.       — О, это ты, Харуми. Я ожидала тебя увидеть и даже догадываюсь, зачем ты пришла.       — Да, Оба-сан. Мне следовало прийти раньше. Ойран испортила мне мидзуагэ: она выгнала Накамуру-джо, запретив появляться ему даже на пороге. А сегодня я узнаю, что Михо… Она на год младше меня… Почему же тогда?..       — Идзами сказала, что уважаемый Накамура-джо ужасно невоспитанный молодой человек, который не подходит Харуми. Она пообещала найти тебе более пристойного мужчину.       — Вот как она сказала? Мне она угрожала, что найдет какого-нибудь старика… Что оставит меня в девках… Что…       Договорить я не смогла, дыхание сбилось, голос задрожал, а на глаза навернулась горькие слезы.       — Неужели ты влюбилась в Накамуру-джо, что так желаешь провести с ним первую ночь?       — Нет! — крикнула я. — Я помню, как закончила сестра, и не хочу повторять ее ошибки!       Оба-сан улыбнулась и покачала головой.       — Идзами довольно упрямая женщина, я постараюсь надавить на нее, чтобы она побыстрее нашла тебе мужчину. Боюсь только на Накамуру-джо надеяться уже не придется.       — Я уже ни на кого не надеюсь, Оба-сан, я хочу всего лишь снять мешающие мне оковы.       На следующий день мои неторопливые размышления прервал стук в дверь.       — Харуми-чан, ойран зовёт тебя.       — Спасибо, уже иду.       Последние несколько дней после дебюта Михо я чувствовала себя разбитой. Зависть, обида, злость гложили меня изнутри, хоть я пыталась перебарывать эти чувства. Первый раз я ощущала себя настолько несчастной.       Я спросила у Михо, как прошла ее ночь. В ответ она всего лишь кивнула и сказала: «Хорошо». Впрочем, она всегда была немногословна.       Я вошла в комнату сестры без стука.       — Ойран вы звали меня?       Идзами сидела спиной к двери.       — Да, подойди сюда, нужно обсудить твой дебют.       Я присела рядом с сетрой, Идзами повернулась ко мне, слегка улыбнулась. Она протянула руку и дотронулась тёплыми пальцами до щеки. Невиданная нежность от сестры закончилась острой болью. Идзами схватила меня за ухо и потянула.       — Ай-ай-ай!       — И кто тут жаловаться посмел? — прошипела Идзами.       — Отпусти! — крикнула я.       Сестра отпустила меня, но в тоже мгновение сжала в руке мой рот.       — Не смей кричать, поганая чертовка! Попробуй только рассказать об этом старухе, и ты окажешься в кашимисэ. Будешь обслуживать нищебродье за сущие копейки!       Я протестовала мычанием. Схватив сестру за локоть, я попыталась оттолкнуть ее. Идзами потеряла равновесие и ослабила хватку, я воспользовалась моментом и выскользнула из ее тисков.       — Хватит портить мне жизнь! — крикнула я.       Идзами замахнулась. Я попыталась прикрыться руками, но не успела — громкий шлепок последовал по щеке. Я свалилась на пол. Идзами наступила на голову и прижала ее к полу.       — Замолчи! Ты никто здесь, и я буду вертеть твоей жизнью, как хочу. Свободы захотелось? Я тебе ее устрою! Потом не жалуйся!       Идзами освободила меня и вышла, громко хлопнув дверью. Я осталась лежать на холодном деревянном полу. Лицо горело диким пламенем, к горлу подкатывал комок, который я пыталась сглотнуть. Я хотела разреветься от обиды. Как же мне все надоело!       Я заперлась в комнату под лестницей и провела там несколько часов. Темнота наползала из углов, готовая схватить меня своими лапами и утащить в царство тьмы. Слезы тонкой дорожкой текли по щекам и капали на обшарпанный пол, оставляя на нем влажные следы. Дрожь прошла по спине, цепкими коготками хватая за каждую крупинку тела. Затем пришло оцепенение и навалилось тяжким грузом мне на плечи.       Нашли меня под вечер. Без объяснения причин я поднялась в комнату и объявила, что больна.       Когда квартал окутала крепкими объятьями тьма, я решила прогуляться. Глубокой ночью над Ешиварой проливался серебряный свет. Как бы круглолицая луна не освещала улицы красных фонарей, ее свету не озарить и не скрасить мои страдания.       Многолюдные улицы Накано-тё сверкали алым светом. Желая скрыться в тени ночи, я пошла по задворкам борделей. Ноги несли меня куда-то вперед, глаза видели черные силуэты, уши слышали смех, звон посуды, шуршание, стоны, разговоры… Звуки становились все тише, пока не исчезли совсем.       Меня встретила сакура, раскинувшая свои величественные ветви во все стороны. Она наливалась соком, почки с каждым днем набухали сильнее, чтобы в один раз раскрыться, подарить радость людям и умереть. Дерево прозвали «сакурой первого свидания». Неподалеку соперничала с ней «сосна для привязи боевого коня», она была выше, но скромнее вишневого дерева. Тонкий, светло-коричневый ствол был покрыт шершавой корой, верхушку дерева украшали колючие темно-зеленые иголки, которые тянулись вверх. За деревьями располагался храм Ешивара-дзиндзя — покровитель запертой местности. Раньше почти на каждой улице можно было помолиться о горестях, попросить удачу, в нынешние времена — только здесь. Ешивара-дзиндзя объединил пять храмов под покровительством Инари[4].       Что ж, раз ноги меня вывели сюда, стоило попросить сил и терпения на ближайшее время.       — Я думал, Харуми-чан вся в работе.       От неожиданности я вздрогнула, резко развернулась и, потеряв равновесие, чуть не свалилась на землю. Акихиро, словно помощник Инари [4], сидел на каменных ступеньках, ведущих в храм.       — Я… решила прогуляться. А ты что здесь делаешь? Ты не похож на человека, который замаливает грехи.       — Каждого из нас что-то тяготит, иногда подумать в тишине в нужной обстановке важнее всего. У тебя камень лежит на душе, я не прав?       — Скорее, булыжник, — усмехнулась я.       — Можешь поделиться, если хочешь.       Я тихо вздохнула.       — Посмотри, какие сегодня звезды. Они будто сильнее сияют, чтобы осветить квартал.       Подняв голову, я увидела раскинувшееся свободное небо, осыпанное мириадами крохотных мерцающих точек. Светлые полосы, словно разлитое молоко, оттеняли черное полотно. Полная луна золотым светом освещала небосвод, и изредка проплывающие темные облака, указывая им путь.       — Я… больше не хочу находиться здесь. Я устала.       Мы смотрели на небо, исколотое серебряной иглой. Тишина с треском шумела в ушах, мои тихо сказанные слова, прервали ее гармонию.       — Сестра ненавидит меня, грозится испортить жизнь. Я хочу избавиться от ее влияния…       Слезы, будто отдельно существовавшие, полились из глаз. Голос постоянно срывался: то хрипел, то переходил на шипящий шепот, то пропадал совсем.       — Я хочу сбежать отсюда, как, как мне это сделать? — кричала я в тихую даль. — Я больше не хочу быть ойран, больше никем быть не желаю!       Я села на холодную землю, не успевшей отойти от безжалостной зимы, обняла колени и зарыдала в голос. На мои плечи опустилась накидка.       — Ты же знаешь, что я не могу позволить тебе сбежать. Признавшись, ты сама себя записала в преступницы.       Акихиро пытался меня развеселить, но смеяться совершенно не хотелось.       — Тебе надо пережить только мидзуагэ?       Сквозь рыдания я кивнула.       — После него у тебя будет шанс отомстить нерадивой сестрице сполна.       Я подняла заплаканное лицо. Акихиро стер теплой ладонью слезы с щек.       — У нее осталось всего три клиента. Она — самая худшая ойран, которую я видела!       — Три клиента? У ойран? Ваш хозяин интересный человек, но я не думал, что настолько, — чуть подумав, он добавил. — Тебе нужно узнать ее секрет или отвадить оставшихся мужчин. Или сделать это одновременно.       — Как я это сделаю?       — Ты живешь в месте, полном интриг и подлостей. Сам квартал тебе подскажет, как следует поступить.