Ойран

      Казалось, эта ночь не закончится никогда, но она пролетела, словно цветение сакуры.       Пришел важный для каждой девушки день — мидзуагэ — переход во взрослую жизнь. Полученные знания предстояло опробовать в деле и получить ценный опыт для дальнейшей работы. День, который все ждали с трепетом и предвкушением. Кроме меня.       Сестра утвердила одного господина, который в силу возраста уже не мог. Безнадежных клиентов не существовало, но их присутствие ввергало в пучину отчаяния. Были специальные настои для поднятия сил, игры, способные разлить страсть внутри, массаж, на который тело отреагировало бы. Но для такого ответственного момента сестра поступила безрассудно. Что ж, ойран обещала меня лучшую ночь в квартале, она ее сделала. Только благодарности от меня не получит.       С утра Оба-сан без устали хлопотала: раздавала указания по поводу угощений, алкоголя, развлечений, украшения комнаты. Служанки шустро, как мышки, бегали по дому, исполняя поручения. Они резко тормозили, увидев меня издали, кланялись и поздравляли со знаменательным днем.       После сна я сразу отправилась в баню, которую предварительно натопили. Освежив тело и волосы, я подверглась истязаниям парикмахера, который несколько часов сооружал на моей голове новую прическу уже взрослой женщины. Волосы блестели от воска, переливаясь на свету. Гребни и шпильки задорно играли, ловя лучи блестящего солнца. Голова гудела от натяжения волос, заколки неприятно кололи кожу. Хотелось распустить это сооружение, но Оба-сан не простила бы мне такого опрометчивого поступка.       Толстый слой белил покрывал мое лицо и шею. Запах пудры витал по всей комнате. Я подкрасила брови красным, после черным, чтобы они сильнее выделялись; края глаз и губы подчеркнула тонкой алой линией.       Всматриваясь в зеркальное отражение, я хотела бы увидеть новую себя, но не получалось. Потухшие глаза, которые из последних сил пытались блестеть на солнце, безжизненный и равнодушный взгляд. Всего лишь год, пролетевший столь стремительно, как и прожитая жизнь, надломил меня. Разрушил часть моей души. Тишина, окружавшая со всех сторон, шептала что-то на своем языке. Осознание положения пришло незаметно, подкралось на цыпочках, обняло за плечи и нежно проговорило:       — Ты одинока. Тебе не от кого искать поддержки.       Отчаяние неприятно ущипнуло. Тяжелый комок шустро подкатился к горлу. Но я сдержала слезы, потому что было не позволительно испортить маску, которую я долго рисовала на лице.       Все отношения, выстроенные в квартале — поддельные; улыбки, теплые прикосновения наиграны, чувства искусственные. Связи с близкими людьми, появившиеся здесь, в любой момент могли лопнуть и сгореть, как красный бумажный фонарь. Мы были нужны друг другу, пока приносили пользу.       А что дальше? Пустота, которая поглотит меня. Моя пустота, находящаяся в моем сердце, каменном и ледяном. И даже солнцу, которое пробивалось сквозь бумажную перегородку, не растопить мое сердце.       — Харуми!       Отодвинув дверь с громким стуком, в комнату ворвалась сестра.       — Ты до сих пор торчишь здесь? Твой клиент уже пришел.       — Вот как? — я привстала, и кимоно защекотало своим шелестом уши. — Тогда я пойду встречать.       Сестра уставилась на меня твердым взглядом, который я ощущала каждой точечкой своего тела, пока не закрыла дверь. Но даже через эту изгородь между нами она смотрела, будто хотела прожечь рисовую бумагу насквозь.       Оба-сан встретила меня у выхода из дома.       — Куда это ты направляешься? Господин Цурусава давно ждет тебя в комнате. Что за неуважение?       — Ойран сказала, что…       — Ойран то, ойран се, — не дослушав меня, Оба-сан сильнее начала гневаться. — Я понимаю, что она не лучшая женщина, но может хватит ее обвинять во всех своих промахах?       Я открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Молча развернувшись, я поспешила в комнату к гостю.       — Кто воспитал эту девку? — воскликнула Оба-сан.       Низ кимоно, словно толстая неуклюжая змея, тащился за мной по полу. Тишина обволокла полутемный коридор, где желтые фонари выглядывали из-за угла, будто светлячки. Комната вдали излучала кроваво-алый свет. Остановившись перед дверью, я решила перевести дух. Беспокойное сердце никак не хотело усмирить свой пыл. Казалось, что его стук раздавался по всему коридору и даже господин, ожидавший внутри, слышал быстрое «тук-тук-тук». Переступив порог, я никогда не смогу вернуться назад.       Присев на колени, я медленно открыла раздвижную дверь и низко поклонилась в пол. Встала, снова присела, закрыла дверь и, совершая низкий поклон, произнесла:       — Приветствую вас, уважаемый господин Цурусава. Я рада, что вы решили посетить наш дом.       Господин улыбнулся и, махнув рукой, сказал:       — Не заморачивайся, милая. Забудь об этих формальных приветствиях, они уже мозоль на ушах натерли.       Я нерешительно улыбнулась. Переместившись ближе к гостю, я заметила подносы с едой и алкоголем. Неторопливо я разлила в изящные чашечки саке.       — Если господин пожелает, можно будет пригласить гейш.       — Я быстро устану от их присутствия, — просипел он.       — Может господин хочет, чтобы я ему показала танец, спела или сыграла на сямисэне? Или может…       — Нет-нет, не утруждай себя, Харуми-чан. Я не настолько молод, чтобы развлекаться подобным образом.       Господин Цурусава представлял из себя человека, совершенного не похожего на объект воздыхания молодых женщин. Небольшого роста, с животиком, который неприхотливо помещался на коленях. На голове красовалась проплешина, скромно прикрытая остатками волос. Длинные толстые седые брови, будто горой, нависали на глаза. Господин смотрел на меня мутным, желающим взглядом, во всех его торопливых движениях чувствовалась неловкость и суетливость.       В тишине, которую разрывали отдаленные звуками сямисэна и мужского смеха, мы испили терпкий напиток для расслабления тела и души, который слегка обжигал горло и приятно разливался внутри. Мы скрепили узы, которые соединяли нас раз и больше никогда. После я не увижу господина: он не будет иметь со мной дел, разделив ложе в эту знаменательную ночь.       Цурусава смущенно улыбнулся.       — Я очарован твоей красотой, милая Харуми. Жаль, что это наша единственная ночь.       В голове промелькнули неприятные мысли, которые укололи меня: «И хорошо». Я ужаснулась. Моя первая ночь еще не прошла, а мне уже гадко принимать в ней участие.       — Мне тоже жаль, господин, — слегка склонив голову, тонким голосом произнесла я.       Он покачал головой. Слишком опытный, чтобы поверить моим словам.       — Мне кажется, ты похожа на гребешок. Снаружи твердая, а внутри мягкая и сладкая.       Показалось, что девичья стыдливость проглянуло через выбеленное лицо.       — Ну что вы, господин, говорите такие смущающие слова…       — Я бы хотел попробовать твою самую сладкую часть…       Цурусава не слышал или не хотел слышать мои тонкие намеки, прекратить говорить столь мерзкие слова. Чтобы отвлечь его от любования моим видом, я подлила ему саке. Господин опрокинул чашечку, но от третьей отказался.       — Я не смогу тогда тебя удовлетворить, — рассмеялся он низким смехом, который перешел в глухой кашель. — Ладно, давай приступим, а то за нашими разговорами луна уплывет за горизонт.       Он мягко развязал мое оби, потянув за заманчиво торчащий длинный конец, и отбросил в сторону, легким движением снял верхнее кимоно и уложил меня в постель. Шершавыми пальцами он провел по моей щеке, шее, оголившейся груди. Распахнув нижнее кимоно, он принялся ласкать мое тело. Господин погладил внутреннюю поверхность бедер, после перешел на живот, затем чуть ниже.       Я знала, как проходил процесс, но все равно сердце трепыхалось, как у птенца, оставшегося без родителей.       Тело не реагировало. Я не чувствовала ни волнующей дрожи, ни страстного желания, порхающего внизу живота, о котором рассказывали сестры.       Он разбил несколько яиц в маленькую фарфоровую чашку, желток с жадностью проглотил, а белок оставил и смазал им несколько пальцев. Он дотронулся до меня внизу, аккуратно вводя скользкие пальцы внутрь, с каждым разом все глубже и глубже, пока, наконец, острая боль не пронзила тело. От неожиданности я резко выдохнула и зажмурила глаза. Хотелось застонать, зубы впились в губы со всей силы, так что я почувствовала неприятный привкус крови.       — Ну вот, все и закончилось, — прошептал Цурусава. — Жаль, что я не смог сделать это, как положено.       — Покорнейше благодарю, господин.       Поднявшись с постели, я низко поклонилась ему.       — Ах, не стоит, — остановил он меня рукой, пробубнив себе под нос, — ойран слишком уж настаивала.       Сестра хотела, чтобы я почувствовала себя неполноценной, не такой как все. Дебютантка, которую не смог оприходовать клиент. Стыд и позор.       Цурусава медленно тяжелой поступью вышел из комнаты, оставив меня наедине со своими мыслями. Мог бы ради приличия остаться на ночь, чтобы поддержать бедную девушку. Но нет, потому что ойран так сказала.       Желание мести неторопливо заполняло каждую клеточку моего тела, заставляя сердце биться чаще. Что ж, теперь я стала полноценной проституткой, так что расплаты ждать ей не придется. Идзами, попрощайся со своим местом.