Ойран

      Дни поочередно сменялись, бежали друг за другом, похожие, словно близнецы. Каждый вечер я сидела с подругами по несчастью в клетке, через красную решетку вглядываясь в лица будущих клиентов. Находившиеся в первом ряду быстро охмуряли мужчин и вскоре исчезали с ними в глубине дома. Те, кто оставался позади, в том числе и я, двигались вперед, чтобы поймать на крючок какую-нибудь жертву. Мужчинам нравилось, когда ими восхищались и хвалили, опьяненные потоком сладостных слов они нередко теряли голову и забывали, что все слова лживые.       Первое время на меня обращали внимания, как на новое лицо, но постепенно интерес ко мне угасал. Бывало, что за вечер меня никто не брал. После таких неудач я печалилась и злилась на себя. Вечер без клиента, и долг рос. Как и все, я лелеяла надежду когда-нибудь увидеть реальный мир.       Чтобы выжить среди соперниц, я решила играть наглую скромницу, хотя большинство женщин предпочитали вести себя развратно. Я страдала мимолетными влюбленностями. Завидев приятного молодого человека, я уже не могла смотреть на других, его образ был в моем сердце до конца вечера. Неудивительно, что в такие разы гостей не наблюдалось. Поэтому я решила обратить этот недостаток в мою пользу. Как бы мне не нравился потенциальный клиент, я обсыпала его любезностями, сладкими речами и смотрела влюбленными глазами, представляя, конечно же, на его месте объект временного тайного воздыхания.       Разговор каждый раз приходил примерно таким образом:       — Господин, не хотите ли провести приятно вечер? — улыбаясь уголками губ, спрашивала я.       — Как твое имя, дорогая?       — Харуми, господин. Я, словно весенняя вода, освежу вас, — прикрывая рукавом кимоно губы, медленно произносила я.       На этих словах будущий клиент либо хмыкал и уходил, либо оценивал флирт и продолжал общение. Возможно, такое зазывание было слишком вычурным, но меня вполне устраивало, оно звучало лучше, чем: «Если пойдешь со мной, я раскрою тебе свою ценность» или «Милый, со мной эта ночь будет лучшей в твоей жизни», «Со мной ты забудешь обо всем» или «Ты же хочешь узнать, что у меня там, дорогой?» И все в таком духе. Женщины не стеснялись в выражениях, мужчины поспевали за ними. Иногда такую беседу было противно слушать.       Постоянных клиентов у меня не водилось, если не считать Накамуру, который исчез после мидзуагэ. Я писала ему трогательные письма, но они уходили в никуда, исчезали за пределами Главных ворот, будто там стоял почтовый демон и сжирал весточки от проституток, подпитываясь нежными чувствами женщин. После трех писем я оставила попытки достучаться до неотесанного гордеца. «Пускай пляшет на сцене», — горькие мысли проносились в моей голове. Хотя в душе я понимала Накамуру: не каждый мужчина сможет простить того, кто втоптал его гордость в грязь.       Клиенты попадались по предпочтениям разные. Кто-то усердно пыхтел, лежа на мне, эйфория захватывала его, я же ничего не чувствовала, но охала, ахала, стонала, будто мужчина — самый лучший любовник на свете. Бывали те, кто связывал меня. Нанесение увечий и оставление следов на теле женщины запрещалось в Ешиваре. Но за личное вознаграждение я позволяла им предаваться утехам, благо веревки не оставляли долгих следов на коже. Попадались мужчины, которые развалятся на постели, чтобы их ублажали. Все время скупо молчали, по окончании действия безмолвно собирались и уходили. И хорошо, если ничего не говорили, а то иногда бранили за неумелые действия, еще и колотили.       Казалось, что я начала сходить с ума. Дни бессчетным образом шли друг за другом, повторяясь из раза в раз. Я уже не могла ответить, какой сегодня был день, что происходило вчера, как звали клиента и в какой позе он достиг пика. Время бесследно утекало, и я следовала за ним. Мне не хотелось выходить наружу, я силой заставляла себя подняться с футона и начать проживать бесконечно мучительный день.       Люди сменялись друг за другом. Не замечая их лиц, с искусственной улыбкой я приглашала их в дом исполнения желаний. И так день за днем, ночь за ночью.       Слуги-мужчины как обычно галдели на всю улицу, зазывая мимо проходящих мужчин.       — Приветствую, господин! Проходите к нам, не пожалеете! Милейший мужчина, проходите, проходите, у нас лучшие красавицы Ешивары!       Женщины не уступали им.       — Эй, красавчик! Получи лучшую ночь от лучшей женщины!       — Подойди же, милашка! Не упускай своего шанса!       Я не отставала от сестер. Заметив взгляд мужчины, я подзывала его:       — Какой очаровательный мужчина! Не остановишься?       — Так вжилась в роль, что не узнаешь уже постоянных клиентов?       Знакомый голос вернул мою душу, витавшую где-то далеко.       — О… обижаете… Я… вас просто не узнала, господин.       — Ой, не стоит оправдываться. Я вас, женщин, как облупленных, знаю. Всё, как всегда, особенно в вашей профессии.       Я не нашлась, что ответить и всего лишь хмыкнула, переводя разговор в другое русло.       — Могли бы и раньше прийти, я вам писала. Хотя бы ответить уж могли бы, господин, — отвернувшись от него, я прикрыла рот рукавом кимоно.       — Хах, я был занят. Репетиции, извини.       Накамура резко обернулся и пошел прочь от меня. И ладно. Хоть какая-то женская гордость должна же быть. Пускай даже напускная. Но было обидно.       Солнце почти уплыло в закат, ее место заняла гордая луна, чей свет вместе с бордовыми фонарями озарял улицы квартала. С каждой минутой люди все чаще проходили мимо нас.       — Харуми, — послышался голос из глубины дома, — к тебе пришел господин.       — Везет, сестрица, вечер еще не начался, а к тебе уже стучатся поклонники. Как бы я хотела так же… а то уже язык отсох кричать этим дуракам.       Я всего лишь хмыкнула:       — Заведи себе такого же поклонника и тогда не будешь торчать здесь вечерами. А еще лучше соблазни его так, чтобы он выкупил тебя.       — Слишком тяжело, я так не смогу…       Наигранный гнусавый голос сестры-подруги вызывал желание дать ей затрещину, да покрепче. Зависть съедала женщин, ее яд глубоко пускал корни внутрь и разъедал душу, не оставляя ничего приятного.       Служанка проводила меня в дальнюю комнату. Открыв двери, я поклонилась, прошла внутрь и, поклонившись снова, произнесла:       — Приветствую вас, господин. Сегодня…       — …я, Харуми, буду к вашим услугам. Покорнейше благодарю, что посетили наш дом, — передразнил до боли знакомый голос. — Проходи, надоела уже со своей вежливостью. То на улице не узнает, то в комнату войдет, не заметит…       Накамура продолжал бубнить себе под нос. Я присела рядом с ним, налила в чашечку алкоголь и подала ему.       — Конечно, господин, вас так долго не было, что я начала забывать, как выглядит ваше прелестное лицо.       На прелестном лице Накамуры проявилась кислая мина.       — А я вижу, у тебя столько поклонников, что ты забываешь их лица.       — Не ревнуйте, господин. Вы у меня первый в этом списке, — очаровательно улыбнувшись, произнесла я.       — Что ж, хоть и на этом спасибо.       — Как ваши репетиции, Накамура-сама?       — Нормально, — кивнул он. — Я вижу, ты уже неплохо вжилась в роль.       Накамура не хотел менять тему, явно дразня меня.       — Приходиться как-то вертеться. Жизнь здесь не сахар, каждый день одно и то же.       — И что же? Тебе еще не надоело?       — А что такого? Неужто хотите выкупить меня?       — А? Попроси лучше того, у кого деньжат явно побольше. Самому приходиться подрабатывать вне сцены. С таким количеством поклонников ты сама себя выкупишь.       — Знаете ли, обидно, мужчины берут плату в два-три раза большую, чем ойран. Им проще выкупить себя. А я, даже еще не ойран, думаю лишь о том, как бы не набрать лишних долгов, — задетые чувства, спрятанные внутри, вырвались из меня. Жалея об этом, я говорила, но не могла остановиться.       — Это по молодости. Взрослые мальчики уже не так популярны, хотя и на таких находятся любители, — пожал плечами Накамура. — Не расстраивайся, когда-нибудь ты увидишь мир за стенами.       — Или не увижу, — хотела сказать я, но вслух произнесла, — обязательно, господин.       Некоторое время мы сидели молча. Огонек, плясавший в фонаре, отбрасывал причудливые тени на стены комнаты и на нас. Накамура сидел, немного ссутулившись, одной рукой он подпирал щеку, другая, зажав чашечку, расслабленно лежала на коленях. Его руки с длинными пальцами, изящные, почти как у женщины, на сцене рисовали в воздухе полет бабочки, танец птиц или показывали печали и радости молодых женщин. Они дотрагивались до нежной, чувственной кожи, ощущали ее тепло и упругость… Мое дыхание сбилось, я почувствовала назойливое желание, которое захватило мой разум, сдавив его со всей силы. Я протянула руки, медленно, аккуратно к господину…       — Уйди, не буду я с тобой спать, — отмахнулся от меня Накамура.       От этих слов я пришла в себя, но в голове до сих пор витал туман. На смену желанию пришло унижение. Мерзко хихикая, оно обняло меня, окутав холодной вуалью. Меня отвергли. Как же это унизительно испытать: чувство стыда, неполноценности переполняло все тело, захотелось исчезнуть, раствориться, повернуть время вспять, лишь бы не чувствовать себя оскорбленной.       — Это потому что я… грязная? — опустив голову, спросила я.       Накамура внимательно посмотрел на меня. Рассеянное пламя фонарей отражалось в его темных глазах, которые смотрели с капелькой грусти, печальная улыбка, появилась на розовых тонких губах.       — Нет, ты не грязная. Пока твоя душа чиста, тело не имеет значения.       — Тогда почему? В чем причина? Я не привлекаю тебя как женщина? — с каждым словом голос становился все выше, пока последнюю фразу я не выкрикнула.       Накамура усердно молчал, внимательно разглядывая плясавший огонек в фонарике.       — Ты не виновата. Просто так получается в жизни, что поворачиваешь не туда, куда следует, и попадаешь в западню, из которой не выбраться.       Я все поняла. Успокоив дыхание, я мягко произнесла:       — Простите, господин. Не будем больше касаться этой темы. Я… я просто… мне очень жаль.       — Не бери в голову, — тихо произнес Накамура[1].       Я подлила ему алкоголя в чашечку.       — Может быть, сыграть что-нибудь?       — Да, пожалуйста, — кивнул он, — что-нибудь.       Глубокой ночью над Ешиварой проливался серебряный свет. Из каждого дома слышались отголоски печальной песни сямисена. Как бы круглолицая луна не освещала улицы красных фонарей, ее мерцанию было не озарить и не скрасить страдания проституток.