Ойран

      — Надеюсь в следующий раз я приду к тебе уже как к ойран, — напоследок бросил мне Накамура, когда я провожала его ранним утром.       Всю ночь я не могла сомкнуть глаз. Накамура сладко сопел под боком, а мне не давали покоя мысли, которые никак не хотели утихомириться.       Холодный ветер выл на улице от одиночества, пытался вторгнуться в каждое окно, нетерпеливо теребя рамы. Он носился по улицам квартала, поднимал в воздух пыль и свежеопавшие листья с дорог, наводя вокруг беспорядок. Он метался из стороны в сторону от тоски, гудел, завывал, тряс деревья со всей силы, что они трещали от боли.       В комнате витала прохлада, подбитое ватой одеяло и теплое кимоно не согревали. Отчаявшись уснуть, я вышла в коридор. Захотелось прогуляться в тишине дома, изредка прерываемую сопением девушек, храпом мужчин и гудением ветра. В коридоре было заметно холоднее. Меня пробрал небольшой озноб, я даже пожалела, что не накинула ничего.       Тихонько ступая, шаг за шагом, я кралась к лестнице, вот я уже на первом этаже. Холод сильнее сковал мое тело, я уже сокрушалась, что вышла из постели. Я решила, что тепло, которое осталось в бане, чуть-чуть согрело бы меня, поэтому направилась туда. Темнота приветливо встретила меня, понадобилось время, чтобы немного освоиться.       Дверь в баню безответственно была приоткрыта, выпуская приятное тепло наружу. Расстроенная, я хотела повернуть назад, но услышала какие-то звуки. Остановившись, я прислушалась.       — Ох, хозяин… глубже… да… ох…       — Не указывай мне, дряная девчонка! Ты бы давно уже была бы в кашимисе, если бы не спала со мной. Делай, что говорят!       — Ах! Очень глубоко…       Я узнала голоса. Это были Идзами и наш молодой хозяин. Ошарашенная, я стояла, как вкопанная, слушая дальнейший разговор. Я случайно обнаружила их запретную связь.       — Ах, хозяин, вы были сегодня великолепны.       — Не льсти мне, грязная женщина!       — Ну что вы, я правда так считаю, — мурлыкала Идзами. — Вы же несильно расстраиваетесь, что у меня осталось всего два клиента?       — Сильно! Ты же ойран в конце концов! Стерва, нашла, как надавить, чтобы прохлаждаться! Учти, если от тебя и они уйдут, я буду вынужден от тебя избавиться.       — Я думаю, мы договоримся…       — Нет, — отрезал хозяин, — я не желаю, чтобы наша связь вскрылась. Я хочу иметь этот бордель и не желаю терять его из-за тебя.       — Но все-таки, господин…       — Я предупредил!       Послышались шаги. Я, как можно тише, прокралась на кухню, чтобы меня не увидели. Из бани вышли Идзами и хозяин. Немного поговорив, они разошлись в разные стороны: хозяин в свою спальню в дальнем углу, Идзами пошла на второй этаж.       Скованная ужасом и шоком, я просидела некоторое время на кухне, не замечая, какая ледяная стала. Идзами и хозяин в запретной связи… Нехорошие мысли, что этим можно было бы воспользоваться, лезли мне в голову. Хотелось бы сполна отомстить ей, но поступать так подло…       На деревянных ногах я добралась до постели. Не чувствуя ни тепла, ни холода я погрузилась в небытие. На утро так и не поняла, спала ли я.       Теперь стало понятно, как Идзами все это время оставалась лучшей. Никто не мог предположить, да и как такая мысль могла закрасться в голову, чтобы хозяин борделя покровительствовал кому-то из женщин! Покровительство, конечно, было: хозяин мог пойти навстречу женщине, если она приносила хороший доход. Но отношения такого плана были недопустимы — это негласное правило Ешивары, которому старались следовать все. Интимные отношения между хозяином и его женщинами, между слугами и женщинами были под строжайшим запретом. Потому что это мешало работать. А что же обычные мужчины? Ведь в них так и влюбляются несчастные обитательницы. Здесь срабатывал внутренний механизм, что клиенты — мужчины непостоянные: сегодня придут, а завтра у них нет денег. Бывали, конечно, случаи, как у моей сестры…       Идзами оттолкнула всех своих клиентов, у нее осталось только двое мужчин, пусть уважаемые и богатые люди, но они приходили не каждый день. По иронии судьбы они были соперниками в делах. Ни один из них не хотел делить Идзами, хотя в глубине души они понимали, что мы общественные женщины и не можем принадлежать одному. Но мужская гордость была выше правил, и оба господина давили на Идзами, чтобы она выбрала одного. Но жадная до денег и власти, она не хотела ни от кого отказываться и вводила мужчин в заблуждение. Оба-сан сетовала, что Идзами поступает неосмотрительно: рано или поздно двое господ пересекутся и тогда проблем не оберешься. Гордая Идзами никого не слушала.       Я чувствовала, что скоро наступит конец тирании Идзами, поэтому мне следовало подготовиться, чтобы достойно представить свою кандидатуру на место ойран.       Я танцевала, отрабатывая каждое движение до идеальной точности, к концу урока я еле стояла на ногах. Когда было невмоготу идти домой, я вызывала рикшу. Это были неоправданные траты с моей стороны, каждый раз я жалела об этом, но не могла заставить себя идти пешком.       Мои пальцы на руках были стёрты в кровь от нескончаемых уроков на кото и сямисене. Каждое прикосновение к жёстким струнам приносило прилив боли, но я терпела, пока кровь не начинала сочиться из мелких трещин и ран. Я прекращала, потому что не хотела запачкать инструмент.       В комнате скопилась большая стопка бумаги, пропитанной черными чернилами. Вечерами, перед харимисэ, я отрабатывала каллиграфию. Скользя кисточкой по бумаге, выводя различные иероглифы, я как будто медитировала. После таких занятий комната становилась похожей на огромное полотно с влажными темными пятнами.       Когда приходил Акихиро, мы играли в различные игры, насколько у него хватало сил и терпения. Зачитывала ему хокку про чувства бедной женщины к мужчине, который навещал ее раз в месяц. Одобренные трехстишья я оставляла, дабы потом в письмах отсылать их будущим постоянным клиентам.       Я была одержима стать лучшей во всем. Из здорового увлечения, это переходило в ненормальную одержимость. Так следовали недели за неделями. Клиентов прибавилось, все они были в восторге от моей искусности.       — Хоть к гейшам не ходи, — приговаривали они.       Это была лучшая похвала, ведь по искусности с гейшами могли сравниться только ойран.       Но Идзами не спешила уходить. А разговоры о ее положении стали все чаще посещать харимисэ.       — Что ж к ойран так и ходя те двое? [1] — спросила одна из сестер, когда мы сидели в клетке. Она не пользовалась особой популярностью, внешность ее была дурна: коренастая, с грубыми чертами лица, но на нее находились мужчины.       — Да, она никого из них не отпуская.       — Было бы забавно поглядеть, как она выкрутиться, когда они встретятся.       — Они же люто терпеть не могут друг друга.       — Перебивают друг друга, и сестра Идзами останется одна. Тогда мы будя грызть друг другу глотки, чтобы встать на её место, — снова вставила деревенская женщина свою лепту.       — Ага, ты первая пойдешь в список кандидаток… которые никогда не займут ее место, — ответила ей сестра — полная противоположность. Она была якко[2], ее нерадивый муженек продал в квартал в наказание за якобы гуляние на стороне. Но гулякой оказался он сам, а жену сопроводил, чтобы она не мешалась и не действовала на нервы.       Послышался смех.       — Не волнуйся, дорогая, — сестра указала веером в ее сторону, — ты пойдешь за мной. Уже слишком стара, чтобы быть лучшей, — ответила коренастая.       — Да у меня ещё грудь упругая, в отличие от твоей, которая мотается как коровье вымя!       Смех стал громче.       — А ты у нас знаток по женским грудям? Вот уж не зная! — не хотела оставаться в обиде та и нападала больше прежнего. — Можа ты ещё разбираяся в области вагин? — сестра встала и, распахнув кимоно, осталась нагишом, продолжая. — У меня там так узко, что мужики кончая, не успев сунуть. Не хоча проверить? А?       — Убери от меня свое мерзкое тело! — вскричала женщина-якко.       Люди останавливались, с любопытством слушая разговор. Мужчины бесстыдно пялились на голое тело сестры.       — Что, мальчики, — обратилась она к ним, — никто не хоча попробовать коровье вымя и узкую вагину? Смелее, вы никогда не пожалея о выборе!       Мужчины окружили нашу клетку, смеялись и следили за продолжением женской ссоры.       — Ха! Да кто тебя возьмет! — подначивали другие сестры.       — Смотри кака толпа за мной! Разденься да покажи свои прелести, тогда и гляня, за кем очередь больше выстроится!       — Да и пожалуйста!       Сестра встала и сбросила с себя кимоно целиком, представ перед мужчинами полностью обнаженной. Послушались одобрительные выкрики.       — Не позорьте наш бордель, девочки, — вступилась я. — Что вы ведёте себя, как цубонэдзеро[3]?       Но меня никто не услышал. Они не переставали браниться.       — Вас накажут! — крикнула я.       — Пущай наказывая! Пущай убивая! Наконец-то я избавлюсь от этих страданий!       Перепалку прекратила Оба-сан. Она, словно ураган, ворвалась в комнату, со всего маху ударила веером сестер и оттащила их восвояси. Все движения она сопровождала угрюмым молчанием.       Только когда она закрыла за собой дверь, закричала на них:       — За такое бесстыдное поведение будете сосланы в кашимисе[4]! Наказать их!       После этого вечера больше я их не видела.