Ойран

      — У нас сегодня пополнение! — объявила Оба-сан. — Несколько девочек, чья судьба будет зависеть от сестер, к которым они попадут, и куда им держать путь: в служанки или в ойран. Попрошу разглядеть потенциал или его отсутствие со всей тщательностью. Еще к нам прибыл новый слуга. Такамори, иди сюда.       В зал вошел молоденький паренек, который только-только прошел обряд взросления[1]. Он не казался совсем юным, зрелость уже отражалась в чертах лица. Он был довольно хрупким по телосложению, тяжело представлялось, как он будет справляться с подносами, которые обычно ломились от еды. А подумать, как он, такой светлолицый и невинный, станет зазывать клиентов в бордель, вообще не казалось возможным. Иначе говоря, внешность этого парня никак не подходили столь порочному месту.       — Позаботьтесь обо мне, — вежливо поклонился Такамори.       Женщины при виде такого милого юноши расправили плечи, нацепили улыбки и включили профессиональное обаяние; никто из них не упустил бы шанс заигрывать и подкалывать новенького. Это будет баловством, игрой, расслаблением, но никто не перейдет черту, которая разделяет слуг и женщин.       — Еще одна важная новость: наш прежний хозяин временно сложил с себя обязанности, — продолжила Оба-сан, — поэтому пока его дела буду вести я. Он приступит к работе, как только ситуация разъяснится. Все свободны до вечера.       Что ж, это было совсем неудивительно. После раскрытой правды так и должно было случится, хотя я предполагала, что закончилось бы все немного печальнее. Жизнь предоставила нам и кварталу хороший урок.       До вечера была куча времени, и, как назло, у меня не было уроков, поэтому я поднялась в комнату с мыслью расслабиться.       Я присела у закрытого окна, прижавшись к стене, и наблюдала за медленным танцем снежинок. Снег в этом году начал идти поздно, будто знал, как Акихиро тяжело пришлось бы путешествовать в обычную погоду. Небольшие белые мухи лениво долетали до земли и, касаясь ее, оставались лежать. Местность постепенно накрывало пушистое одеяло, никто не решался нарушить его рисунок.       Я не сразу заметила, как дверь в комнате открылась, и в нее вошли два человека.       — Харуми, тебе поручили воспитать девчонку. Сделай из нее камуро, — сказала Оба-сан.       — То есть вы хотите запереть меня еще на больший срок? — спросила я, не оборачиваясь к ней.       — Если у тебя все получится, тебе спишут расходы за ее содержание.       В ответ на мое молчание, которое Оба-сан восприняла, как согласие, она продолжила:       — Ее новое имя… м-м-м…       — Мидзуки[2]. Она будет блестеть, как водная гладь в яркий солнечный день.       — Что ж, неплохо. Соглашусь. Оставляю вас вдвоем. Удачи, — на этих словах она удалилась.       — Я ненавижу тебя, — сказал тонкий детский голосок.       Я медленно повернула голову на источник звука. Передо мной стояла чумазая девчонка лет шести, ее волосы, в которые впиталась пыль и грязь, торчали в разные стороны паклями. Глаза смотрели с враждебностью, небольшой нос вдыхал запахи несправедливости, а маленький рот с губами-ниточками говорил гадости. В общем девочка была недурна, у нее существовали шансы пробиться наверх, если она сама их не зарубит.       — У тебя нет выбора, милая, — мягко произнесла я. — Теперь тебе придется жить здесь. Поверь, это не самый худший вариант.       Да уж, хуже этого варианта могло быть только кашимисе. Даже бродяжничество и жизнь впроголодь иногда казалось лучшей судьбой.       — Я хочу домой! К родителям!       — Понимаешь, они… — я хотела сказать, что предали, но промолчала, слишком сильный удар для маленького человека, — ты им помогаешь. Работая здесь, таким образом ты помогаешь им жить.       Вернее, они будут жить на деньги, которые получили за тебя. А те гроши, что тебе достанутся от заработка, будет еле хватать, чтобы закрыть долги за месяц.       — Когда они вернутся за мной?       «Никогда».       — Не так скоро, как хотелось бы… Сначала ты научишься правильно себя вести, получишь образование и только потом…       — Если они скоро не придут, — перебила меня девочка, — я сама к ним уйду!       Интересно, почему я не вела себя так, когда меня привели сюда? Может, я уже смирилась со своим положением, когда меня передали в руки торговцу? А я ведь могла его засыпать такими же вопросами, но почему-то упорно молчала и тихо лила слезы, которые вскоре закончились. Иногда я терзала сестру нытьем, но это не было так настойчиво.       — Если ты убежишь и тебя поймают, то очень сильно накажут, — вздохнула я.       С этим твердолобым ребенком понадобится много терпения.       — Я убегу так, что меня не смогут поймать!       — Да пойми же! Тебя отдали сюда потому, что у твоих родителей нет возможности дать достойную жизнь. Здесь тебя обеспечат горячей едой каждый день, крышей над головой, ты не будешь мерзнуть из-за холода, ты научишься быть женщиной, и, возможно, найдешь мужа при деньгах. Чем плоха такая жизнь?       — Без родителей все плохо…       — Я понимаю, милая. Но они это сделали только ради тебя.       И еще ради себя. Она скоро поймет всю правду, не сегодня и не завтра, но поймет. Поймет родителей, их поступок, возможно, простит их.       — Пожалуй, тебя надо искупать, — бодро начала я суетиться, чтобы перевести тему, — сейчас я найду тебе свое кимоно, которое носила в твоем возрасте…       — Ты здесь оказалась, как я?       — Не «ты», а «сестра»[3]. Говори, как следует. Все женщины здесь — твои сестры, скоро узнаешь их имена, а я твоя старшая сестра. Я тоже оказалась тут в твоем возрасте.       Найдя в сундуке одежду и туалетные принадлежности, мы отправились в баню. В предбаннике я сбросила свое кимоно, шустро сложив в плетеную корзину.       — Раздевайся, — сказала я Мидзуки, — будем мыться.       — Я не хочу!       — Почему?       — Не хочу!       — Ты хочешь ходить грязной и неопрятной девочкой?       Молчание. Вероятно, она никогда не была в подобных местах и стеснялась.       — Все нормально, — как можно мягче сказала я, — в этом нет ничего такого, когда женщины моются вместе. Так даже удобнее: кто-то может потереть тебе спинку.       Мидзуки ничего не ответила и продолжила стоять столбом. Тогда я стала раздевать ее сама, за что получила отпор.       — Отпусти меня, противная старшая сестра! — вырывалась она.       Хоть уяснила с первого раза, как надо разговаривать.       — Не вырывайся, тебе в любом случае нужно будет помыться.       — Нет! Я не хочу! Отпусти! — кричала Мидзуки.       — Что тут за шум? — выглянула одна из сестер.       — Ох, сестра, помоги мне ее раздеть. Я не могу справиться сама.       Девушка подошла ко мне и, пока я держала Мидзуки за руки, резво развязала ее кимоно. Одним движением она стянула его, когда я отпустила руки девочки. В ту же секунду Мидзуки в нижнем белье сиганула в сторону и помчалась к двери, сбивая на своем пути корзины для вещей, ковши и тазы. Мы с сестрой рванули за ней. Она уже почти выскочила в коридор, как я схватила ее за руку и дернула на себя. Мидзуки не устояла, повалилась в бок, я ее подхватила на руки и понесла внутрь.       Посадив девочку в таз, наполненный теплой водой, я сразу же опрокинула на нее ковшик, намочив как следует волосы и тело. Мидзуки смирилась со своей судьбой и сидела тихо, как мышка, остерегавшаяся злого кота. Намылив волосы, я протерла ее тело, смывая многодневную прилипшую пыль и грязь. Ополоснув ее, я посадила Мидзуки в бочку с горячей водой.       — Сиди и мокни здесь, — сказала я.       Мидзуки промолчала.       Пока она расслаблялась в ванной, я наскоро обмыла себя. Синяки почти прошли, кое-где оставались желтые пятна, которые было легче замаскировать белой пудрой. Погрузившись также в бочку с водой, я почувствовала, как меня начало размаривать. Вода, приятно обжигавшая кожу, дарила покой и наслаждение, каждая точечка моего тела расслабилась, и уходить совершенно не хотелось. Я взглянула в сторону Мидзуки, та сидела, нахмурившись, исподлобья глядя на галдящих девушек. Она неотрывно и жадно, будто мужчина, рассматривала их тела, круглые груди, изящные впадинки и выпирающие бугорки. Чем дольше она смотрела, тем больше округлялось ее лицо от обиды. Вероятно, Мидзуки завидовала женщинам с уже сформировавшимися привлекательными телами.       Пока Мидзуки окончательно не сварилась в горячей воде, я вынула девочку из бочки, в предбаннике обтерла сухим полотном и помогла надеть отбеленное кимоно из льна с рисунком сосны. Когда-то я носила это, и на меня нахлынули воспоминания давно минувших дней: я вспомнила покойную сестру, как плакала ей, как она учила меня жизни в борделе. Мне вдруг захотелось воспитать Мидзуки достойной женщиной, которая смогла бы посоперничать с другими за место лучшей.       — Как тебе чувство свежести? — спросила я.       — Угу, хорошо, — кивнула в ответ Мидзуки.       Устроившись на втором этаже, я посадила ее перед зеркалом и начала расчесывать гребнем еще влажные волосы.       — Послушай, Мидзуки, — начала я, — в Ешиваре существует незыблемое правило, которое ни в коем случае нельзя нарушать: здесь запрещена любовь к мужчинам. К слугам тебе следует относиться по-дружески, к будущим гостям — так, будто ты их жена, ты должна показывать любовь, но не чувствовать ее.       — Так не бывает, — отрезала она.       — Ты научишься этому, просто запомни это раз и навсегда. Если мужчина полюбит тебя, он найдет способ вытащить из этих стен. Но такое редко…       Мои наставления прервал стук в дверь.       — Разрешите войти! — послышался на той стороне молодой юношеский голос.       — Да, пожалуйста, — ответила я.       Открыв дверь, молодой человек, который оказался Такамори, почтительно поклонился и, не поднимая головы, произнес:       — Скоро прибудет парикмахер.       — Ну что ты, Такамори, — повернувшись к нему лицом, произнесла я, — не стоит так. Мне, конечно, это льстит, но я не такая большая госпожа.       Такамори медленно поднялся и робко взглянул на меня. На его лице нарисовался розоватый румянец, и он, резко отвернувшись, пробубнил:       — Извините за беспокойство, — шустро закрыл дверь и убежал восвояси.       Засмущался чего-то, наверное, пока не привык работать здесь. И только взглянув на свое отражение, заметила, что ворот моего кимоно откровенно распахнут, выставляя на всеобщее обозрение часть моей груди. Хихикнув, я прикрылась. Была бы я синдзо, умерла бы от стыда.       Наскоро прибывший парикмахер привел девочек в порядок, сделав классическую прическу камуро: обрил голову, оставил волосы только на висках и на макушке, завязав хвостик.       Теперь девочки были готовы нести обязанности камуро в борделе Шинагаваро, все остальное зависело от их сестер.