Ойран

      Дни неслись шустрым потоком, словно громадная река несла свои воды к морю. Иногда они были скучны, как серый осенний день, иногда были яркими, как ослепительное солнце. Но каждая минута была наполнена тяжелым и серьезным трудом: встреча клиентов, новых и старых, воспитание Мидзуки, репетиции и изучение танцев, песен, музыки, оттачивание каллиграфии и стихосложения. Только игральные доски тихо лежали в углу потаенного ящичка и ждали своего часа: никто не хотел составить компанию бедной проститутке. То ли не верили, что женщина умеет играть, то ли боялись поражения, то ли просто хвалились, как петухи, что все могут, а на деле являлись пустым местом. Как бы то ни было, никто не желал тягаться со мной в умственных способностях.       Постепенно я перестала видеть в мужчинах личность, они становились обыкновенными денежными мешками, из которых мне следовало вытянуть больше монет и подарков. Сказывалось влияние деятельности, когда уже все равно с кем проводишь ночь, как именно, в какой позе и вообще получаешь ли удовольствие. Жизнь превратилась в рабский однообразный труд, где ничто не приносило радость.       Я старалась держаться ради Мидзуки, не должна была отчаиваться, чтобы не поцарапать нежное маленькое сердечко. Я улыбалась через силу, нянчилась и баловала девочку, заполняя ее радостью свою пустоту. Все то, к чему я стремилась, рассыпалось в прах. По прошествии времени это стало уже неинтересно и не нужно, будто я была ребенком, которому надоели старые игрушки.       Так прошли несколько месяцев с одинаковыми, словно близнецы, днями. Спросили бы меня, кто был вчера, не сказала бы — не помнила. Погода была под стать: тяжелые синие тучи хмуро нависали над кварталом, того и гляди, из них посыплется мелкий снег, который, достигнув земли, застелет ее белым покрывалось, а то и вовсе растает.       В один из таких серых дней Оба-сан как обычно вызвала всех к себе.       — Женщины! — начала она. — На протяжении нескольких месяцев я наблюдала за вами: как вы старательно работаете, обслуживая клиентов, и усердствуете в искусности.       Под потоком однотонной речи я впала в прострацию и практически ничего не слушала. Отдельные фразы долетали до моих ушей, но не задерживались надолго.       — Продолжайте и дальше усердно работать в Шинагаваро! А теперь небольшое объявление…       Повисла тишина. Переведя взгляд на присутствующих, я заметила, как все обратили на меня свой взор. Я удивленно посмотрела по сторонам.       — Поздравляем, сестра! — послышалось со всех сторон.       Опешив, я растерялась и не понимала, как реагировать.       — Ты теперь ойран, — пихнув меня локтем, шепнула Хисуи, — поздравляю! Я так рада за тебя.       Я? Ойран? Мне показалось, что я сплю.       — Ойран? — переспросила я у Хисуи.       — Да, Харуми, теперь ты ойран, — повторила Оба-сан. — Поздравляем тебя. Надеюсь ты и дальше будешь заботиться о репутации нашего дома.       — А… да… спасибо вам всем, дорогие сестры, Оба-сан, — взяв себя в руки, проговорила я. — Если бы не ваши подсказки и наставления я бы не смогла проделать такой трудный путь. Я и дальше буду усердно трудиться и помогать процветать Шинагаваро.       — А теперь выпьем по чарке за процветание ойран! — крикнул кто-то из девушек.       В ответ послышались одобрительные возгласы.       — Хорошо, — сдалась без боя Оба-сан и крикнула служанкам, — скорее несите саке!       Борделем мы отметили мой дебют, сестры сердечно поздравляли меня. В моей жизни открылась новая страница, на которой будет написано много радости, счастья, горя и боли. После небольшого празднования все разбрелись по своим делам. День постепенно приближался к вечеру, на улицах зажигали красные фонари, девушки готовились к выходу. Я тоже начала прихорашиваться: смахнув с плеч кимоно, я размашистыми движениями покрывала их белой густой пастой.       Нежданно в дверь постучали так тихо, будто боялись, что кто-то кроме владельцев комнаты услышит звук. Мидзуки медленно поднялась с места и, не торопясь, с недовольной миной прошла к двери.       — Кого еще тут занесло в такой час? — буркнула она.       — Не стоит так говорить: к каждому нужно относиться с уважением, — сказала я ей вдогонку.       Мидзуки с размахом распахнула дверь.       — А, это ты младший братик? Чего надо?       «Младший братик? А Мидзуки, интересно, научится когда-нибудь вежливо разговаривать?» — подумалось мне в тот же миг.       Ответа собеседника я не услышала, но Мидзуки мне крикнула:       — Старшая сестра, к тебе тут пришел младший братик. Хочет чего-то от тебя.       Накинув быстро на плечи одежду, я прошла к дверям. Младшим братиком оказался Такамори, который нервно крутил конец кимоно.       — Такамори, когда это ты стал младшим братиком? — спросила я.       — А… о… это окрестили меня девушки…       — За то, что ему все сестры всегда помогают, а не наоборот, — крикнула Мидзуки.       Румянец залил лицо Такамори, и он виновато опустил голову.       — Не обращай внимания, Такамори, — попыталась успокоить его я. — Ты еще только учишься.       Хотя прошло немало времени, но, что поделать, если человек с рождения немного неуклюж.       — Ойран, я… я пришел к вам… вот!       Такамори, не поднимая головы, протянул мне небольшой сверток.       — Что это?       — Поздравляю вас, что вы стали ойран! Возьмите!       Я колебалась, брать или нет, все-таки он простой слуга. Я решилась не обижать его и принять подарок. Развернув ткань, я увидела скромный, но довольно прелестный деревянный гребень для расчесывания волос.       — Такамори, не стоило так тратиться, твои слова с поздравлением тоже были бы замечательным подарком. Благодарю за столь прекрасный гребень, мне очень приятно твое внимание.       Такамори смущенно улыбнулся, поклонился и шустро убежал вниз.       «Какой милый мальчик», — подумалось мне.       Положив гребень в ящичек к другим мелким предметам, я продолжила готовиться к выходу на улицу. До официального дебюта оставалось меньше месяца, до этого времени я останусь сидеть в клетке. Я наслаждалась последними днями, ведь вскоре я не смогу участвовать в разговорах, заигрывать и подначивать молодых людей, по-доброму посмеиваясь над ними.       Теперь моими клиентами будут люди высшего звена: чиновники, купцы, ростовщики, богатые самураи. Я смогу отказывать неугодным: слишком настойчивому, грубому, недостаточно обеспеченному или ненадежному — тому, кто будет не выгоден для борделя. Возможно, среди бесконечного потока гостей окажется мужчина, с которым мы связаны красной нитью, и он выкупит меня. А может быть я накоплю достаточное количество денег, чтобы освободиться. И увижу мир за стенами с его радостями, улыбками, горем и переживаниями. Может быть даже отправлюсь в родительский дом, где меня не ждут…       Взглянув в свое отражение, я печально улыбнулась. Новость о том, что я стала ойран, не радовала, я восприняла это как-то отстраненно. Ойран? Да, ойран, к этому я стремилась с тех лет, когда сестра была жива. Стертые в мозоли и кровь руки и ноги, вечные недосыпы из-за учебы, истерзанное тело, которое перепробовало и ощутило кучу мужчин, чьих имен я не помнила, душа и сердце, начавшие сходить с ума, — все это слилось воедино и сгорело. У меня не было ни сил, ни желания что-либо менять в своей мирно текущей жизни. Я так привыкла: к одиночеству, до сих пор окружавшему меня, к мужчинам, которые приходили и не возвращались. И даже когда я стану ойран, ничего не изменится.       Но с новым статусом приходили новые обязанности и проблемы, которые, к счастью, не давали мне долго предаваться размышлениям. Скоро зацветет сакура, и в честь дебюта я должна прогуляться по Накано-тё, как это делала старшая сестра.       Я стала оттачивать походку хатимондзи, когда каждая нога описывало полуокружность углом подошвы гэта, при этом слегка приседая, нужно частично повернуться к людям, которые стояли вдоль домов, тем самым демонстрируя шикарное кимоно и украшения. Весила эта красота немало, поэтому следовало твердо стоять на ногах, чтобы не упасть и не опозориться. С каждым днем я надевала все больше кимоно, постепенно наращивая вес, и ходила по комнате туда-сюда. Часто я брала с собой Мидзуки, чтобы она привыкала к темпу ходьбы и не выбивалась из общего ритма, ходить на высоких гэта ей было рано, пускай дорастет до синдзо.       Проводя таким образом дни в тренировках, я не заметила, как пролетело время. Почки сакуры уже налились соком и были готовы вот-вот распуститься, чтобы подарить всем волшебство всего лишь на несколько дней, а потом, сбросив лепестки, одеться в нежную зелень.       День дебюта неминуемо приближался — когда новоиспеченные ойран, хиккоми-камуро, синдзо будут прогуливаться по длинной прямой улице Накано-тё, освещаемые золотой луной и багровыми фонарями. Они пойдут медленно, не спеша, на зависть женщинам демонстрируя роскошные наряды и усердно вышагивая каждое движение хатимондзи, как будто от этого зависит дальнейшая жизнь. Каждый сможет вдоволь налюбоваться прелестными красотками, если нет возможности заплатить — посмотрят из толпы.       И этот день настал. Цветки сакуры распустились, явив себя миру во всей красе. Отливая нежно-розовым, почти белым цветом, они трепыхались от каждого дуновения ветерка, но пока не собирались бежать вслед за ним.       Оба-сан хозяйствовала с самого раннего утра, раздавая поручения слугам. Утро и день незаметно прошли в суете, солнце уже катилось к закату, когда последние сборы перед выходом постепенно завершались.       Мидзуки я одела в кимоно нежно-зеленого цвета, где раскинулись великолепные белые цветы унохана[1], обшитые серебряными нитями. На оби расцвели фиолетовые глицинии. В волосы она вставила пару заколок с глициниями, качавшимися при ходьбе из стороны в сторону. Мое кимоно украшали крупные белоснежные цветы унохана с легким розовым отливом, в которых спрятались юркие серые кукушки. На оби, свисающем до пола красовалась птица, расшитая серебряными и золотыми нитями. На плотном хаори из дорого шелка распустились фиолетово-белые глицинии. В прическу, которую мне любезно создал парикмахер, я воткнула позолоченные шпильки ёситё, сиявшие ярче, чем полуденное солнце. По три штуки с каждой стороны я вставила в уложенную назад челку и на затылок. Черепаховый гребень, оставшейся от старшей сестры, подчеркивал изящные изгибы прически в центре головы. Две шпильки с тонкими металлическими нитями бира-бира я расположила слева между шпильками и гребнем, при ходьбе, раскачиваясь, они тонко звенели.       Оба-сан предоставила еще одну камуро и двух синдзо, которые будут сопровождать меня сегодня; также она назначила трех мужчин-слуг: первый возглавляет процессию, второй и третий пойдут чуть позади меня, один понесет красный бумажный фонарь, на котором жирными иероглифами напишут «Шинагаваро», другой будет держать надо мной зонт на длинной ножке.       Мужчины оделись в простые темно-синие кимоно с бледной, почти серой, узкой редкой полоской. Камуро была в зеленоватом кимоно, по которому рассыпались нежно-розовые цветы сакуры, обшитые серебром, а на оби распустились цветы сливы. Украшения для волос я дала девочке такие же, как у Мидзуки. Две синдзо, замыкавшие процессию, были в более скромных одеждах: в светлых, молочного цвета кимоно, с незамысловатым, но богатым узором в виде золотого черепашьего панциря, на оби роскошная птица распахнула свои крылья, готовая взлететь ввысь.       Вдали виднелись красные покачивающиеся точки, словно светлячки решили сменить цвет огонька, они становились все ближе и ближе. С публичных домов, медленно плывя по воздуху, выходили проститутки, у которых изменится жизнь с этой ночи. Когда вереница подошла к концу, мы присоединились к ней. Как заведено: впереди шел слуга, возглавлявший нас, неся фонарь, на котором размашистыми иероглифами написали название борделя, позади него шли две камуро, у Мидзуки в руках была лакированная черная шкатулка, у ее подруги деревянная кукла в нарядных одеждах. Далее медленно и сосредоточенно плыла на высоченных гэта я, нежно и красиво выводя движения, поворачиваясь в обе стороны, чтобы каждый увидел мое выбеленное лицо с легкой полуулыбкой, увидел и запомнил навсегда. Позади меня шли двое молоденьких мальчиков с фонарем и зонтом, а за ними были две синдзо.       Вот так не спеша, друг за другом, мы прогуливались по Накано-те, освещаемые багряным светом фонарей, но сегодня мы были ярче, чем этот печальный свет, и даже светлая луна не могла с нами соперничать.