Ойран

      — Ойран, вы были великолепны! Вы сияли ярче, чем все девушки, — с жаром тараторил Такамори. — Я смотрел на ваш выход со второго этажа.       — Ох, что ты, Такамори, в этом не было ничего такого, — немного смутилась я.       — Как жаль, что я не смог пройтись с вами!       — Не переживай, — ободрила его я. — Ты пока еще не освоился полностью, но уверена, скоро ты сможешь пройтись со мной по Накано-тё.       — Эта такая честь для меня! Я не мог подумать о таком…       Улыбнувшись Такамори, я кивнула и пошла по своим делам. У меня появилось время, чтобы подумать. Мне не верилось: я — ойран — самая лучшая женщина борделя. Теперь клиентами будут состоятельные мужчины, которые не станут жалеть денег ради меня. Подарки будут изысканнее, статус выше. Несмотря на привилегии мне не стоило задирать нос, как Идзами, чтобы не закончить как она.       Я зажгла благовония, чтобы помолиться о сестре. Терпкий аромат распространялся по всей комнате, проникая в каждую щелочку.       Сестра, милая сестра, я стала ойран, как и ты. Твоя мечта, мое желание исполнились. Спасибо тебе за все, что вкладывала в меня. Спасибо. Но я не повторю твоих ошибок. Мое сердце укутано плотной, твердой скорлупой, и никому не удастся разбить ее.       Через пару дней Оба-сан сказала, что мне с Мидзуки выделяют отдельную комнату, в которой раньше жила Идзами, а до нее моя старшая сестра. Эта новость немного взволновала меня: я вернусь в стены, где пребывала несколько лет вместе с нежно любимой сестрицей.       — Такамори поможет тебе перенести вещи. Он так рвался, что я не смогла отказать, — бросила Оба-сан. — Какой трудолюбивый малый.       Пришло время разобрать комод, в котором лежали вещи многолетней давности. Кимоно были в отличном состоянии: насекомые не сгрызли, рисунок не побледнел, швы не разошлись, все чистое. Украшения тоже были почти как новые, я старалась носить их аккуратно. Одежду я обернула в квадратные платки[1], которых набралось аж шесть штук. Мелочи, вроде зеркала, часиков, статуэток, я положила отдельно — они требовали бережного отношения. Шкатулку с деньгами, полученными от чаевых и продажи подарков от мужчин, я решила нести сама. На всякий случай.       Такамори суетился вокруг меня, словно новоиспеченный муж, все время что-то сбивчиво болтал, не умолкая ни на секунду. Я улыбалась, кивала ему, умудрилась вставить пару реплик в поток нескончаемой речи. Меня умиляла его настойчивая забота, которая тешила женское достоинство. Но он был всего лишь слуга, а я только проституткой, несмотря на высокое положение.       После утомительного переезда я могла спокойно и печально вздохнуть в отдельной комнате. Теперь моим компаньоном была неразговорчивая и переменчивая Мидзуки, которая не хотела обсуждать новости, мужчин и свое поведение. Я часто пыталась с ней беседовать по душам, объяснять, как лучше выжить в стенах, защищенных рвом с водой и вечно бдящими смотрителями, которые стояли около Главных ворот. Но она не горела желанием меня слушать.       — Сестра, я что-то плохо себя чувствую, — пожаловалась мне Мидзуки.       Я взглянула на нее. Ее личико цвета слоновой кости побледнело, а на щеках выступил румянец, будто она накрасила их красной краской. Лоб оказался горячим. Уложив девочку в постель, я решила позвать доктора, до вечера было еще далеко, так что был шанс, что он придет в этот же день.       Я спустилась на первый этаж и, найдя Оба-сан на привычном месте, сообщила о проблеме. Она, не раздумывая, согласилась со мной, и послала служанку к доктору. Тем временем я пошла в баню, взяла тазик, куда налила холодной воды, и направилась в комнату. Найдя какой-то расписной шелковый платок, подаренный кем-то из очередных клиентов, я намочила его в воде и положила на лоб уже спящей Мидзуки.       Я никак не могла взять в толк, что с ней творилось. Я никогда сильно не болела, да и вообще доктор к нам не заглядывал на моей памяти. Были слабые дети, возможно, Мидзуки как раз из таких, и ей будет тяжело: зимой бывает холодно, так, что кимоно, подбитые ватой, не помогают, спасает только котацу, но рядом с ним не просидишь весь вечер, нужно сидеть в харимисэ, а потом развлекать клиента в прохладной комнате. А болезнь — это не повод отлынивать от работы, мало того, что за выходные капает долг, так еще и за доктора с лекарствами платить из своих сбережений. Или опять-таки брать в долг у борделя. Не прошло и часа, как доктор посетил нас. Это был седовласый мужчина, практиковавший китайскую медицину и лечение травами. Он внимательно осмотрел больную, при этом что-то бубня себе под нос.       — Это у нее от переутомления. На сегодня и желательно еще пару дней дать ей отдохнуть. Вот вам на это время травы, которые следует заваривать три раза в день. Если не выздоровеет, позовите меня снова.       Раздав указания, как ухаживать за больной, доктор удалился. Мидзуки лежала в постели и спала, тихо посапывая. Я смочила ей платок и принялась разбирать письма, накопившиеся за все время.       С того дня, как я официально стала ойран, мне начали приходить послания от моих клиентов, примерно такого содержания:

«Дорогая, Харуми, я очень рад, что ты стала ойран. Желаю успехов. К сожалению, у меня нет возможности смотреть на твое милое лицо. Надеюсь, что когда-нибудь я увижу его снова, не только, когда ты будешь гулять по улице. До сего времени мне придется ходить к Н-сан. Надеюсь, ты не будешь против. Желаю тебе и Шинагаваро процветания. Господин А.».

      Я не удивлялась таким вещам. Моя цена выросла в несколько раз, и не каждый мужчина смог бы позволить себе купить меня. Некоторые гости остались, хоть и стали посещать меня реже. Остальным я писала ответ:

«Дорогой господин А.! Сердечно благодарю за поздравление! Спасибо вам большое за поддержку, которую вы оказывали все это время. Я надеюсь, что Н-сан будет замечательной спутницей для вас. Когда-нибудь мы снова увидимся в стенах Шинагаваро. Ваша ойран Харуми».

      Потихоньку ко мне стали приходить новые мужчины на замену предыдущим. Оба-сан никому не отказывала, даже самому надменному и скверному старику: звон золотых монет ослеплял и оглушал бедную тетушку. Мне же приходилось терпеть, мило улыбаться и молиться, чтобы третьего посещения не произошло.       Когда клиент приходил первый раз, он швырял деньгами налево и направо: шикарные чаевые слугам; столики, ломившиеся от еды, саке, текущее бурной рекой, так, что бедные служанки не успевали подносить посуду; гейши, которые оттаптывали ноги, танцуя перед нами, срывали голос, когда пели веселые песни, стирали пальцы, играя на сямисене; хоканы под конец вечера не могли отдышаться, так как плясали и травили похабные шутки, не переставая.       В первое посещение я развлекалась вместе с гостем, смеялась во весь голос, пила саке, хмелела вместе с приглашенными артистами, которые не отказывались от предложенной чашечки. Смех и шум из комнаты, располагавшейся на втором этаже, был слышен на улице, и прохожие недоуменно оборачивались, разглядывая по сторонам в поисках источника весёлых и заразительных звуков.       Второе посещение проходило также или немного скромнее: гость мог не приглашать кого-то из артистов, но не был скупым на угощение и чаевые. Когда клиент приходил в третий раз, он считался постоянным, и я была обязана развязать перед ним кимоно.       Среди моих гостей были и купцы, и чиновники со знатными самураями, скрытно пересекавшие стены разврата, и обеспеченные ремесленники. Некоторые из них, становясь постоянными гостями, уже не заказывали артистов, да и размер их чаевых уменьшался в несколько раз. Они просили немного изысканных блюд и саке. Под разговор со мной, они выпивали алкоголь, закусывая едой, а потом все перетекало в ночь. Когда гость хотел более близкого продолжения, я откланивалась, оставляя с ним синдзо или Мидзуки, которые провожали его в другую комнату, где была готова постель, застеленная красным парчовым покрывалом. Захмелевший мужчина томился и ожидал моего появления.       Тем временем я уходила в свою комнату, где шустро сбрасывала хаори, верхнее кимоно, оби, оставаясь в нижнем белом кимоно с незамысловатым узором, который я подвязывала красным поясом. Накинув на плечи то же хаори, я спешила к ожидавшему гостю. Бросившись друг другу в объятия, мы совершали акт соития, после которого клиент уходил бодрый и довольный.       Так и проходили мои вечера, ничего кардинально не изменилось в жизни, кроме цены за тело и харимисэ. Иногда я скучала по временам, когда сидела в клетке вместе с сестрами и обсуждала все, что придет в голову. Когда было совсем скучно мы читали романы: «Повесть о Гэндзи»[2] или «Записки у изголовья»[3]. Обычно вслух читала Хисуи или другие хорошо образованные девушки. После прочтения отрывка мы бурно обсуждали происходящее в книге.       Раньше, когда какой-нибудь мимо проходящий или давний мужчина заходил, вначале его приветствовала Оба-сан, забирала обувь, чтобы положить в специальный комод. Позади шла я, и мы направлялись в свободную комнату. Я пропускала гостя вперед, он усаживался, я спрашивала, подать ли ему закуски, выпивку, и в зависимости от его ответа давала распоряжение камуро или служанке. А дальше шла монотонная рутинная работа: приятный разговор, подливание саке, много, но в меру, чтобы гость не упал без памяти, легкое соблазнение — и вот, он уже пойман — все заканчивалось, как обычно. Мужчина удовлетворен, я пустила пыль в глаза. Возможно, в другой раз он вернется, а, может быть, я его больше никогда не увижу. После близости мы неспешно одевались, и я провожала гостя: на первом этаже доставала из шкафчика его обувь и шла до Главных ворот, идя под руку, в это время сладкими речами ласкала слух мужчины о его способностях в постели, следующей встречи, до которой буду маяться от скуки и желания снова его увидеть. Если меня ждал еще клиент, я провожала мужчину до порога, где, стояла несколько секунд, глядя ему вслед, и бежала работать.       Став ойран, я теперь ждала гостей в своей комнате, где развлекала себя сама. Когда клиент приходил, его провожали в комнату, куда я проходила через некоторое время. После близости я почти никого не провожала, только до порога. Вот так упростилась и вместе с тем усложнилась моя жизнь.       Я думала, что сладости прибавится, но этого не произошло — я ощущала только горечь и разочарование. Положение тяготило меня, и я не раз задумывалась, как жаль, что ничего не вернуть назад. Не было человека, который треснул бы меня по голове и сказал, чтобы я оставила свои мстительные попытки изменить действительность. Я не ценила то, что у меня было, только упустив, я смогла осознать, насколько счастливой была, несмотря на некоторые трудности. У меня была цель, а теперь я ее утратила, она как-то незаметно растворилась, затерялась среди роскоши и блеска. С каждым днем деньги капали все больше, расходы увеличивались: одежда стала шикарнее, украшения — дороже, появилась младшая сестра, которую нужно было одеть, обуть, накормить, научить.       Я ждала, что наступит момент, когда я смогу улыбнуться, вдохнуть свежий воздух полной грудью и понять, что люблю жизнь. Но год из года я углублялась в более мрачные мысли, но мое нытье уже осточертело. Я была заперта в четырех глухих стенах, откуда почти не было выхода, тяжелые мысли истязали меня каждый день. Момент наступил: я могу вдохнуть полной грудью и безмолвно прокричать — я устала. Все, что осталось мне — доживать дни, закрытой в клетке, и быть общей женщиной для всех мужчин. Я могла бы прожить прекрасную жизнь, полную радости и печали, но волею родных оказалась здесь.       Так и осталась я жить, меланхолично смотря на мир, нацепив улыбку для мужчин.       Через несколько дней тихим вечером, прерывая мою печаль, меня навестил Накамура. Пожалуй, единственная отдушина, кроме покинувшего Акихиро, которая приносила немного искренней радости. Он, как обычно отрешенно от мира, сидел и потягивал саке. В каждом его движении прослеживались грация и изящество, будто передо мной предстала знатная женщина, которая с молоком матери впитала в себя прекрасные манеры, а не мужчина.       — Добрый вечер, Накамура-сама. Я ждала вашего визита, — произнесла я, отвлекаясь от беспорядочных мыслей.       Накамура кивнул на мое приветствие.       — Ты теперь ойран? Поздравляю, — он протянул небольшой сверток, завернутый в пергаментную бумагу и перетянутый тонкой веревочкой.       — Благодарю. — Взяв подарок, я отвесила небольшой поклон. — Я рада, что смогла оправдать ваши ожидания.       — Мои? Мне было не столь важно, на какой ступени ты будешь. Главное, не веди себя надменно, как будто придворная дама-недотрога оказалась в борделе.       — Но мы и так в борделе, — улыбнулась я.       — В борделе. Но ты не придворная дама.       — Разве мы не похожи на придворных дам? — наивно обиделась я.       — Вы их переплюнули, — бросил Накамура.       Хихикнув, я налила саке в его чашечку, которые принесли служанки.       — Где твоя камуро?       — Она неважно себя чувствует, я отправила ее отдыхать. Может, она пытается отлынивать от работы, но мне ее жалко. Она обрадуется вашему гостинцу.       Накамура налил саке во вторую чашечку и подал мне. Я аккуратно приняла из его рук алкоголь.       — За твой дебют, — сказал он.       — Благодарю, — улыбнулась я.       Мы распили по чашечке. Прохладный алкоголь слегка обжег горло, которое начало неприятно пощипывать.       — Переехала в новую комнату?       — Да, наш новенький слуга помог мне. Он такой трудолюбивый, все время рвется мне помогать, аж неловко становится, — хихикнула я, подстегивая его для ревности.       — Уж не ухлестывает ли он за тобой? — Попался на крючок Накамура.       — Ах, не ревнуйте, Накамура-сама. — Я наигранно прикрыла лицо рукавом кимоно. — Это смущает немного.       Накамура на это только хмыкнул. Все женские льстивые речи, произнесенные в стенах удовольствий, не действовали на него, ведь, как оннагата, он прекрасно понимал нашу сущность, да и сам был неотъемлемой частью красной дорожки.       — Будь осторожна. У вас строгие правила. Хотя давать себе послабления тоже иногда надо, — произнес Накамура.       Я хотела похвалиться, что Такамори подарил мне гребень, но не могла припомнить, где он лежит. Перебирая возможные места нахождения в голове, я призадумалась, и неожиданно меня прошиб холодный пот. Смутные сомнения заползли в душу. Этот мальчишка, Такамори, неужели его сердце дрогнуло и не выдержало чувств, которые должны быть под запретом? Взял и влюбился в меня. Зачем он подвергал себя опасности?       Он симпатичный малый, я бы даже могла позволить себе влюбиться в него… Даже поиграть с ним немного, потешить самолюбие, что моя душа еще имеет вес и кому-то интересна. Но я боюсь, что меня затянет в омут, из которого я не смогу выбраться. Я отдамся чувствам полностью, и получится как всегда: его изгонят с позором из квартала, а меня накажут, а то и сошлют в кашимисе. Как это было с сестрой. А я так не хочу, я боюсь такой действительности. Я боюсь влюбиться, потому что потом буду страдать, моя жизнь будет окутана болью, горечью и страданиями, а я не хочу ощущать, не хочу пережить это. Не желаю лить понапрасну слезы, убиваясь по кому-то, не желаю чувствовать боль в груди. Лучше оградить себя от любви и жить, не мучая себя.       Впрочем, это только догадки. Он обходителен со всеми женщинами в доме, и ко всем проявляет чуткость, даже к камуро и синдзо.       «Будущий дамский угодник», — пронеслось у меня в голове.       И забыв о своих переживаниях, я вернулась к Накамуре, вечер с которым мы проводили при свете тусклых ночников.