Ойран

      По коридору эхом раздался громкий топот, от резкого открытия дверей задребезжали рамы.       — Ойран! — крикнула Мидзуки. — Пришел господин и купил на сегодня весь бордель!       — Мидзуки! Где твои манеры? Не ойран, а старшая сес… — но Мидзуки уже и след простыл, — …тра.       То фамильярничает, то как деревенщина. Я вздохнула. Просто несносный ребенок. К счастью, она быстро оправилась после болезни, хотя все чаще я заставала ее в меланхоличной задумчивости, да и обжигающий пыл несколько поубавился.       Выглянув в коридор, я тут же поймала камуро, которая озабоченно спешила по важным делам.       — Постой, — остановила ее я, — скажи, какой-то господин купил бордель на весь вечер?       — Да, ойран, — торопливо начала она, — но я его никогда здесь не видела. Старшие говорят, что он первый раз пришел.       В первый же вечер хочет произвести впечатление, что у него карман распух от золотых монет. Любопытно. Будто ему денег девать некуда, как заказывать целый бордель. Что он будет делать с десятком женщин, укладывать их по очереди, а потом решить, кто ему больше нравится? Сильный, однако, мужчина.       Впрочем, действительность оказалась немного проще, чем я предполагала. Гость ждал в комнате в компании Оба-сан за приятной беседой, она подливала ему саке с грацией и изяществом, не растерянными после стольких лет.       Войдя внутрь, я поклонилась, закрыла дверь и после того, как снова поклонилась, подошла к мужчине, опустилась рядом с ним и произнесла:       — Добро пожаловать, дорогой господин. Я — Харуми, надеюсь на ваше покровительство.       — А я Мидзукава, надеюсь на твое покровительство, — улыбнулся он.       Двери, будто по команде, открылись, и по периметру комнаты друг за другом расселись женщины в лучших своих одеждах и украшениях, их старательно выбеленные лица и шеи выглядывали из-под объемности кимоно, словно тычинки у лилий. Около каждой девушки сели синдзо и камуро, старшие постарались, чтобы младшие сестры смотрелись достойно и дорого под стать взрослым наставницам. Рядом с господином расположилась я в черном кимоно, на котором распустились разноцветные глицинии: золотые, оранжевые, фиолетовые, синие, бирюзовые, обрамленные нежно-зеленой листвой. А за цветами виднелась тонкая, почти невидимая, серебряная паутинка, которую сплел мастер кимоно, вероятно, подглядев рисунок у паучка, живущего по соседству. На белом оби красовались коричневые жаворонки, расправив свои крылья, были готовы вспорхнуть и улететь.       — Ах, я и не ожидал такого, — смутился гость. — Я привык, как в моем родном городе… за котацу[1]…       — Если бы вы сказали раньше, дорогой господин, мы бы устроили посиделки за котацу, — промолвила я.       — Понимаешь, дорогая, — ответил мужчина, — у вас все по-другому, потому что город большой, душевности не хватает…       Господин Мидзукава, бывший даймё[2], оставил службу, передав дела взрослому сыну, и ушел на покой. Денег, получаемых от доходов с земель, хватало на хорошую жизнь, поэтому он решил немного покутить на старости лет. Господин Мидзукава был уже в возрасте, его седая макушка лишилась большей части волос, но он все равно носил прическу самураев, подчеркивая свое происхождение и статус. Его небольшие глаза излучали тепло, а со рта не сходила улыбка; ему бы нянчиться с внуками, а он нянчился с проститутками.       — Мне нравится Эдо[3], здесь кипит жизнь, мне кажется, что я нахожусь в центре всего, хоть и отошел от дел. Но в родном городке я чувствую себя умиротворенно, там нет суеты, и живется не спеша.       — Но все-таки вам больше нравится здесь, раз решили остаться.       — Да, я прожил здесь почти половину жизни и, в конечном итоге, решил, что мой путь закончится здесь.       — Где же красивее девушки, — заигрывая, спросила я, — у вас на родине или здесь?       — Я считаю, что все девушки красивые.       — Даже дряблые старухи? — спросила одна из сестер.       Послышались смешки.       — Да, даже в дряблых старушках можно найти очарование, — на полном серьезе ответил господин Мидзукава.       — А среди нас кого вы выделите? — спросила другая девушка.       — Хм-м, — протянул он, оглядывая всех. — Вы все прекрасны, милые девушки. Если бы я мог, я бы женился на вас всех!       — Вот почему вы сняли весь бордель, — тихо буркнула Мидзуки.       — Именно, дорогая! — воскликнул гость. — Чтобы полюбоваться вами!       Стрельнув недовольным взглядом в ее сторону, я поспешила исправить ситуацию, а девчонку вечером ждет серьезный разговор. Сколько раз я ей говорила быть учтивой с гостями!       — Ах, господин, простите эту несносную камуро! Она еще мала… — шепнула я.       — Ну что вы, дорогая Харуми, я понимаю, что она еще крошка, но зато какая проницательная…       Господин оказался неплохим человеком, интересным собеседником, немного застенчивым, излишне скромным и совсем не могущим, никакие способы и средства не помогали ему совершить то, зачем приходили в квартал развлечений. Мы даже захотели провести игру тёнкина, когда женщины танцевали под сямисен, и, если музыка прерывалась, тот, кто двинулся с места, должен был сбросить предмет одежды. Мы решили опуститься до низкосортных развлечений, чтобы раскрепостить гостя, но он вежливо отказался.       — Я помню эту игру. Когда я был молодым, бесстыжие гейши, перебрав саке, соблазняли гостей таким способом. Не знаю, хотели ли они подзаработать или найти покровителя, но это было забавно.       — Что же после таких игр вы нашли себе прелестную гейшу?       — Нет, — посмеялся гость. — Хоть и гейши надевают маску скромниц, в душе все равно распутные девки.       Этим вечером удовлетворены оказались все, кроме меня и господина Мидзукавы. Казалось, что он ушел растерянный и расстроенный, и его настроение передалось мне. Мы провели приятную беседу, он охотно пил саке и закусывал, но между нами не образовалась связь, как обычно это происходило у меня с клиентом. Я склонялась к тому, что больше он сюда не придет. Не по нраву ему наши девушки, лучше приморские, хотя, чем они хороши, я никак не могла взять в толк.       Вернувшись в комнату, я обнаружила, что на моем столике лежало письмо. Интересно, кто еще не сможет приходить ко мне? Я начала перебирать в голове своих гостей, пока раскрывала сложенную бумагу. Но мои догадки не подтвердились. Послание было от моей семьи.       «Вспомнили спустя столько лет!» — ухмыльнулась я.       Моя рука уже хотела сложить письмо обратно и выбросить его от глаз подальше, но женское любопытство пересилило мятежное чувство. Я пробежала глазами по криво написанным строчкам. Писал явно старший брат, за эти годы его почерк ничуть не изменился. Откуда я это помнила? Не знаю. Наверное, некоторые вещи врезаются в нашу память так сильно, что остаются с нами навсегда.

Дорогая сестра! Пишет твой старший брат. Прости, что столько лет не сообщал о себе и семье. За это время многое произошло. Мы так и не смогли преодолеть трудности. Мать слегла и лежит в беспамятстве, после того, как отец ушел в море и пропал без вести. Я, как старший, взял управление домом на себя, но дела идут не очень хорошо. Второй брат против воли отца женился, ушел в дом к жене и больше не сообщал о себе. Двое младших сестер не выдержали тяжести жизни и скончались. Старшая из средних сестер добровольно продала себя в чайный дом, чтобы помочь нам свести концы с концами. Я посылал ей письма, но ответ мне не приходил. Бьюсь в догадках: худшая, что сестрица скончалась; лучшая, что она удачно вышла замуж. Младшей из средних сестер повезло больше всех: она вышла замуж за крестьянина и теперь живет ежедневным трудом и тем, что пошлет земля. Скоро у нас будет племянник или племянница, если все сложится благополучно. Дом ветшает с каждым годом, но я стараюсь поддерживать его: латаю то крышу, то стену, то двери. Сакура, которая росла рядом с домом, если ты еще помнишь о такой, погибла. Она стоит, сухая, будто чувствует, как развалилась наша семья. Не буду скрывать: мне тяжело справляться с бытом. По сути я остался один с матерью. Чувствую, что закончу жизнь в одиночестве. Но я не отчаиваюсь, мысли о том, что у моих братьев и сестер все хорошо, поддерживают меня. Сестра, надеюсь у тебя все хорошо. Буду надеяться на ответ. Твой старший брат.

      Я уже не помнила лиц родных, смутные, размазанные очертания мелькали в голове, но нарисовать целостную картину не получалось. Мои близкие люди за столько времени стали чужими. Новости об умерших сестрах, пропавшем отце, лежачей матери не нашли отклика в моем сердце, ни в одном его уголке не защемило, не кольнуло ни от боли, ни от воспоминаний. Впрочем, даже радостные новости не произвели никакого впечатления. Меня не покидало ощущение, что я читала о посторонних людях. Мы были связаны кровью, но не получая никаких весточек друг от друга за прошедшие года, мы стали чужими. Если бы я вышла из этих стен, куда бы мне пришлось бы податься? Домой, где я никого не помнила и не знала? Да даже если я пришла бы, меня не вспомнили бы.       Надежда на ответ… Но о чем мне писать? О том, как я поначалу скучала, плакала по родному дому, а потом как-то все притерлось и успокоилось? О сытой и теплой жизни, за которую я плачу хрупким телом? Или о сердце, покрытом шрамами и не знавшем чистой любви? Пожалуй, стоило выбросить это письмо, не читать, а то и вообще сжечь, дабы не знать, о чем в нем говорилось. Как, вероятно, и поступила сестра-гейша, чтобы не тревожить себя воспоминаниями о доме, ради которого продалась.       Может, стоило бы попробовать написать ответ. Хотя бы для себя, чтобы очистить совесть. Да и лишний раз потренироваться в каллиграфии не помешало бы.       Взяв тушь, я немного растерла ее, добавила воды, смешала для получения черной жидкости. Достала кисточку, писчую бумагу, выдохнула, сосредоточилась и начала выводить знак за знаком.

Дорогой старший брат! У меня все хорошо, живу в Ешиваре. Клиентов достаточно, работаю сносно, никто не жалуется. Когда выйду не знаю, долг перед домом существенный, но я стараюсь лучше и больше работать. Сильно не утруждайся и береги себя, ты еще нужен матери. Помолюсь за ее выздоровление и твои хорошие дела в местном храме. Обязательно найди себе невесту, такой хороший человек не должен жить в одиночестве. С наилучшими пожеланиями, твоя младшая сестра.

      Получилось вроде неплохо. Пожалуй, стоит отправить этот ответ, чтобы хоть как-то поддержать братца.       Дни пошли своим чередом. Утопая в рутине, каждодневной упорной работе, я не заметила, как нежная, молодая весна прошла, и наступило зрелое лето. Приятное ласкающее солнце сменилось на тяжелые серые тучи, грозно нависающие над городом. Наступил сезон дождей. По началу они несли вожделенную прохладу, воздух пропитался сладкой влагой, а звуки падающих об землю капель игриво подыгрывали сямисену. Но стихия разгулялась не на шутку, дождь лил стеной с неба так, что очертания соседних домов было не различить, дороги размыло; ветер мощными порывами трепал деревья, фонари слетали со своих мест.       Клиентов убавилось, мы могли немного отдохнуть. По такому случаю харимисэ закрыли, и все девушки сидели в общем зале, развлекая себя разговорами, чтением книг или сочинением стихов. Кто-то покидал комнату и отправлялся в свои покои, чтобы потренироваться в танцах, музыке или каллиграфии. Из нескольких комнат доносились низкие голоса — мужчины пришли к своим женщинам, невзирая на погоду.       Мы читали «Записки у изголовья». Хисуи медленно, почти распевая, произносила каждую фразу:       — Те, кто перенимает чужие повадки. Люди, которые заразились зевотой. Дети. [4]       — А ведь точно! — рассмеялась одна из сестер.       — Здесь еще не хватает неопытного в любви юношу. Он смотрит, как делают взрослые и повторяет. Так забавно наблюдать за этим!       — Точно-точно! У них это еще так неловко получается! Словно котята!       — Продолжим! — скомандовала Хисуи. — Музыку хорошо слушать ночью. Когда не видны лица людей.       — Особенно тупоголовых мужчин, которые кривляются, когда играешь на сямисене!       Раздался смех и одобрительные возгласы.       — Смотрите, как подходит под нашу жизнь, — воскликнула наша чтица. — То, что наводит тоску. Но всего сильнее наводят тоску долгие дожди.       — Сезон дождей, что поделаешь… из года в год одна и та же тоска…       — То, что разгоняет тоску, — продолжила Хисуи. — Игра в «сугороку» и «го». Романы. Сладости.       — В играх у нас Харуми знаток!       — Да, — улыбнулась я, — да только играть не с кем.       — А сластей нет… — не обратив внимание на меня, сказала сестра.       — Зато есть роман! — сказала Хисуи. Что у нас дальше…       Когда все разошлись, стоял уже поздний вечер. Он запомнился многим не только чтением романа. Он окрасился в багряный красный цвет, обнажив истинные души людей. Пронзительные звуки сямисена, смех и оживленный разговор резко прекратились. Душераздирающий крик прокатился по всему дому, заходя в каждую щель и дверь. Любопытные мужчины и женщины выглядывали в коридор, но не решались выйти из укрытия. Крик повторился, послышался звон разбитой посуды, громкий топот. Визги, вопли, хрипы, стоны. Покинув комнату, я решила разогнать разошедшуюся парочку, все-таки они не одни развлекались.       Передо мной предстала страшная картина. Мидзуки сидела, вжавшись в угол, на ее лице застыла гримаса ужаса. Подбежав к ней, я обняла ее, прижала к себе и посмотрела, куда был направлен ее взгляд. Комната была забрызгана кровью, алые яркие капли украшали стены, сёдзи; на полу медленно растекалось темное пятно, рядом лежало обездвиженный мужчина, его кимоно пропиталось красным цветом.       Я отвернулась. Неприятный комок подкатил к горлу, но я постаралась сдержаться. Ради Мидзуки, ради себя.       Из-за угла комнаты послышались хрипы. Обернувшись, я увидела, как в дверном проеме стоит полуголая сестра: кимоно распахнуто, оголяя маленькие груди, при каждом шаге болтавшиеся из стороны в сторону. По желтоватой коже, оттеняя ее, тонкой струйкой текла темно-багровая кровь, сочившиеся из раны на шее. Женщина вонзила кинжал в горло, но промахнулась и неудачно попала. Теперь ее кончина — вопрос времени, но она обрекла себя на долгие муки до этого момента. Шатаясь и падая, хрипя неразборчивые слова, она вышла из комнаты и направилась в только ей известное место. Слезы крупными каплями падали из глаз, кровь пачкала пол, дорожкой семеня за ней.       Подоспевшие слуги уже разбежались за помощью, никто не понимал, что делать и как помочь женщине. Мне стало дурно. Мидзуки лежала на моих коленях в полубессознательном состоянии. Казалось, воздух пропитался стойким и терпким запахом железа, который въелся в стенки дома и уже никогда не выветрится из помещения.       — Ойран! Ойран! Вы в порядке? — обеспокоенно кто-то спросил меня, тряся за плечо.       Подняв глаза, я увидела Такамори, с волнением глядящего на меня.       — Пойдемте отсюда, здесь нечего делать.       Кивнув, я с помощью него поднялась на ноги, держа Мидзуки на руках. Но путь преградила нам сестра, которая упала навзничь и забилась в мелких конвульсиях. К этому моменту подоспели Оба-сан и хозяин. Оба-сан осталась позади, так и не решившись подойти ближе. Хозяин подошел к женщине, грубо оттащил в комнату, достал небольшой меч и отправил ее на вечный покой.       — Нельзя убивать женщин! — вскрикнула я.       — Женщины — моя собственность, что хочу, то с ними и делаю, — бесстрастно ответил хозяин, затворив за собой дверь.       Да, мы все рабыни положения. Человечно убить мучающуюся проститутку — она все равно хотела умереть. Теперь уже неизвестно встретиться она с любимым в следующей жизни или нет, но на этот раз ее страдания завершены.