Ойран

      — Харуми, пройдем со мной, — остановила меня Оба-сан в коридоре.       Пройдя с ней в крохотную комнату, расположенной у входа в дом, я села напротив нее. Оба-сан положила на низкий, покрытый черным лаком, столик несколько бумаг.       — Харуми, твой контракт заканчивается через несколько месяцев. По моим подсчетам ты укладываешься в срок. После окончания можешь идти на все четыре стороны. А если хочешь… — немного помолчав, она добавила, — оставайся. Станешь, как я, Оба-сан, будешь смотреть за девочками. Вечно ёбидаси[1] не быть, молодые ждут не дождутся занять твое место. А ты сюда пришла еще маленькой девочкой, а теперь уже взрослая женщина, которая не видела и не познала мир. Тебе будет тяжело…       — Премного благодарна, — склонившись в почтительном поклоне, произнесла я.       — Подумай о моих словах, Харуми.       Кивнув, я вышла и, пытаясь скрыть радость, прошла в свою комнату.       Свобода… Три слога, которые так ласкают слух. Неужели я дождалась… скорее бы пролетели эти месяцы! Я смогу увидеть мир! Волнение приятно захватило мою душу, будто я покину эти стены уже завтра. Теперь я с большим вниманием и трепетом смотрела на людей, окружавших меня, обстановку, пытаясь запомнить все в мельчайших деталях. Хотя, когда я выйду наружу, все равно не буду вспоминать о проведенных здесь днях. Прошлое будет тянуться за мной всю оставшуюся жизнь, эту часть не отнять и не стереть, но я начну все заново. Вернусь в родительский дом, брат подыщет мне мужа, и я заживу прекрасной и спокойной жизнью. А, может, стоило найти бы кандидата в мужья и здесь, авось ходят ко мне только мужчины при деньгах. В таком случае безбедное существование было бы обеспечено мне. А любовь… зачем она мне? Если я смогу полюбить, я полюблю, если нет, то буду всего лишь верной и почтительной женой, трепетно ухаживающей за мужем. Появился смысл жить дальше и радоваться каждому дню.       А Мидзуки… жаль было бросать ее, но я не могу остаться. Это жестоко, она будет плакать, кричать, обижаться, но жизнь одна, я не могу вечно провести ее в четырех стенах, прислуживая разным мужчинам. Возможно, Мидзуки мой палач, и она в будущем жестоко бы свергла меня с места ойран, как когда-то это сделала я… Интриги, скандалы, переплетенные в змеиный клубок, неотъемлемая часть жизни квартала красных фонарей. Об этой новости я не стала никому рассказывать: ни Хисуи, ни Мидзуки, ни Накамуре, не хотелось делиться ни с кем радостью, я будто боялась, что ничего не произойдет, что это сказка, мои фантазии.       Вот так я витала в облаках несколько дней, не замечая ничего вокруг. Мечтала о предстоящей жизни, представляла каждый момент до мельчайших деталей, настолько прониклась, что не обращала внимания на реальность, даже сны приходили об этом. Но, к сожалению, все всегда идет не по плану, как ты этого ни хочешь. Мечты и надежды стали рушиться постепенно, кусочек за кусочком, и вскоре от них остались одни руины.       Заболела Мидзуки. Отрешенная от реальности, я не заметила, как изменилось ее поведение и внешний вид. Мидзуки побледнела, яркий румянец окрасил ее щеки, она стала тяжелее дышать и иногда покашливать. В конце концов, она свалилась в горячке. Доктор сделал лекарства, но они мало помогали, он разводил руками и ничем больше не мог помочь. Взяв ситуацию в свои руки, я отправляла камуро к аптекарям, которые иногда заходили к нам, чтобы девочки купили у них лекарства. Но и они не помогали. На просьбы вызвать врача из города, хозяин и Оба-сан отказывали. Мидзуки не становилось лучше. Деньги были на исходе.       — Хозяин, прошу, можно ли вызвать лекаря из города для Мидзуки? Ей ничего не помогает, — в почтительном поклоне склонилась я, касаясь лицом пол.       — Нет. Я считаю, что нет необходимости тратить на нее такие деньги.       — Я трачу деньги из своего кармана. Я готова заплатить.       — Я уже все сказал. Иди отсюда.       Тогда я решила обратиться к Накамуре, написав ему письмо с просьбой найти доктора для сестры.

Накамура-сама, прошу простить мою бестактность, не откажите найти лучшего лекаря в городе. Мидзуки серьезно заболела, ничто и никто ей не может помочь. Лечение я оплачу. Извините за предоставленные неудобства. Ойран Харуми.

      Ответ не застал себя ждать и пришел в тот же день. Всего лишь два слова, а вселяли надежду на лучшее: «Понял. Найду. Н.». Как хорошо иметь добрых друзей, готовых помочь в любой напасти. Набежали слезы, глаза неприятно защипало. А ведь когда Мидзуки заболела, я даже не плакала! Все было некогда, я была занята трепетным уходом за ней, иногда развлекала гостей, чтобы немного заработать денег. Пришлось заложить несколько вещей ростовщику, дабы не влезать в долг у борделя. Я не могла бросить Мидзуки на произвол судьбы, но и не хотела оставаться здесь.       Месяц отбытия приближался, но я решила сначала вылечить Мидзуки и, убедившись в ее полном здравии, покинуть ставшие родными стены.       Доктор из города не заставил себя ждать, вначале он прислал короткое письмо, что прибудет в ближайшем времени, и буквально на следующий день стоял на пороге борделя. Это был мужчина средних лет, довольно крепко сложенный, седина еще не успела затронуть его волосы, собранные в пучок на затылке. Переговорив с хозяином, он отправился в мои покои, чтобы осмотреть сестру.       — Он хочет, чтобы ты обслужила его, — сказал мне хозяин.       — Как пожелает господин.       Доктор внимательно осмотрел Мидзуки, послушал через трубку, как она дышит, пощупал там и здесь, призадумался, достал из своей сумки несколько кульков и произнес:       — Мне придется остаться здесь на несколько дней, чтобы посмотреть, как протекает болезнь.       — Как пожелает господин. Моя сестра выздоровеет?       — Сложно сказать. Тяжелая ситуация. Она хрипит и начала харкать кровью. Возможно, она сможет выкарабкаться, всегда стоит надеяться на лучшее.       Его слова немного ободрили меня.       После осмотра начался кутеж, в котором я давно не участвовала. Саке лилось рекой, нетрезвыми уходили все участники происходящего и даже слугам перепадало; столы ломились от закусок, голодным никто не остался. Гейши и наши девушки покидали комнату, еле волоча ноги от усталости и хмеля. Так продолжалось три дня. Улыбаться и веселиться совершенно не хотелось, мысленно я была с Мидзуки, с которой сидела служанка. Но мне приходилось притворяться счастливой и прислуживать доктору. Конечно, он смотрел ее, давал лекарства, но вечером он кутил, как ни в последний раз.       Когда лекарь покинул бордель, оставив кулечки с травами, меня вызвала Оба-сан на разговор.       — Чтобы оплатить лекаря, тебе придется взять деньги в долг, — сказала Оба-сан.       — Она моя сестра! — воскликнула я. — Я не могу ее так просто бросить и отправить умирать!       — А если она умрет? Все твои старания и затраты пойдут прахом. Ты берешь выходные, оплачиваешь ей лечение, питание, твой долг растет. Я не смогу расторгнуть с тобой договор, тебе придется отрабатывать все деньги.       — Вы жестокая женщина, Оба-сан, — мой голос дрогнул.       — Это не жестокость, это жизнь. Я не могу тратить деньги на того, кто обречен.       — Люди не вещи, от которых так легко можно избавиться! Вы так быстро решаете ее судьбу, будто она игрушка!       — Хах, — усмехнулась Оба-сан, — мы бы могли прожить прекрасные жизни, но мы всего лишь куклы, которых можно купить или продать. Мы — не люди, мы проживаем жизнь общих женщин, на большее не стоит рассчитывать. Живя в квартале, чтобы выжить, нужно постоянно работать. И ты это знаешь и понимаешь, но в данный момент не хочешь признавать. Вроде бы уже давно здесь, вроде бы поняла принцип существования, но борешься с ним, словно котенок, барахтающийся в реке. Ты не хочешь принимать реальность такой, какая она есть! Все время ходишь, будто пришла не из этого мира. Ты даже не замечаешь, что происходит с твоей камуро! Она начала харкать кровью, боюсь, ей недолго осталось. У меня большой жизненный опыт, я знаю, о чем говорю. Послушай меня, оставь ее, начинай работать и может быть через год твой договор закончится.       — Через год? — внутри меня все упало.       — Твой городской доктор потребовал большой платы, к тому же он был с тобой три дня. То есть все расходы, а это — ночь, еда, алкоголь, развлечения — оплачиваешь ты.       — Что? Но… мне никто не сказал…       — Это было его условие. А теперь ступай и подумай над моими словами.       Но я не согласилась с Оба-сан. Я не могла бросить Мидзуки, я чувствовала, что не должна оставлять ее. Моя мечта о свободе разрушилась, теперь мне придется еще год сидеть взаперти, месяцем больше, месяцем меньше, уже не имеет значения. Я посвящу себя сестре, как мать посвящает себя дочери.       Мидзуки действительно стало становиться лучше. Она уже начала спокойно спать, жар спал, кашель утих. Но затем наступили холода, и сестре стало хуже. А потом… а потом она скоропостижно умерла. Детский организм не смог выдержать тяжелую продолжительную болезнь. И я не смогла перенести такую потерю, поэтому слегла на несколько дней, а может недель. От горя я потеряла счет времени и мотивацию жить дальше. Лучше я покину этот мир, чем буду проживать эту пустую и никчемную жизнь.