Ойран

      Неотъемлемая часть жизни женщины — рождение детей — было предназначением и смыслом существования. Те, кому посчастливилось выйти замуж, одаривали любимого чадом; после волшебного появления на свет птенчика быт новоиспеченной семьи менялся: появилась новая ответственность и радость. Смысл жизни молодых родителей — воспитание подрастающего поколения, которое затем будут растить своих детей и заботиться о немощных стариках.       Конечно, не все было так радужно. Многие еле сводили концы с концами, поэтому новорожденных детей, особенно девочек, умерщвляли. Так, к сожалению, приходилось делать, иначе семья не выжила бы, прибавься еще один лишний рот. И мы так поступали.       Я предпочитала не думать об этих делах, затолкав их в самую глубь памяти, но, когда всплывали истории беременностей в квартале, невольно вспоминалось об этом. Женщины, работавшие в Ешиваре, постоянно попадали в такие ситуации, часто по невнимательности, оплошности или случайности. Все понимали, что беременность вычеркивала из рабочего графика несколько месяцев, когда было нельзя принимать клиентов не только из-за здоровья, но и эстетического вида. Поэтому женщины старались избавляться от нежеланных детей и не допускать самого зачатия.       Существовало не так много методов предохранения от беременности, но они не всегда защищали. Для профилактики мы пили отвары трав, вызывавших абортивный эффект: в ход шла мандрагора, петрушка или акация, могли быть другие растения, которые посоветует местный доктор. Эти же травы помогали, когда в животе уже образовался комок будущего ребенка. После выпитых настоев женщина исходила кровью, бывало, что по нескольку дней, ее мучил жар и лихорадка. Если она обладала хорошим здоровьем, то через пару дней она приступала к своим обязанностям. Иногда бедняжки и погибали. А некоторые после таких процедур больше никогда не могли иметь детей.       Кроме отваров женщины клали себе внутрь тонкие промасленные листы бамбука, которые задерживали семя, но этот способ не всегда помогал. Вместо листов использовали серебряные шарики, этим часто пользовались гейши. Предохранение в Ешиваре было делом женским, мужчины равнодушно относились к этому делу, а найти виноватого было невозможно, кто признал бы, что это его ребенок, ведь неизвестно сколько клиентов прошло через постель женщины. Существовало поверье, что, если положить плаценту на лакированный поднос, то должен был появиться фамильный герб отца. Некоторые дотошные и ответственные мужчины, в особенности самураи, выдерживали свой орган в горячей воде, чтобы зачатия не произошло.       Частенько обитательницы района останавливали женский цикл, чтобы уменьшить риск беременности. Они насыпали в воду золу или сгоревший фитиль лампы и выпивали. Это средство успешно прекращало процесс, что иногда требовалось, если приходил любимый клиент. Использовалась также другая магия: если нужно было ускорить период, то иголку с продетой красной ниткой втыкали в стену туалетного домика, а если отсрочить, то перешагивали через три боба адзуки или проглатывали их. Эти дни девушки вообще не любили и предпочитали устранять их, потому что сидеть несколько дней без работы было довольно накладно, тем более каждый месяц. К тому же на гигиену тратились деньги, хоть и небольшие. Для этих дел покупались одноразовые бумажные салфетки, которые вручную складывались в конверт, который удерживался платком, закрепленным на поясе. Делали также пояса с пропущенной тканью между ног, куда укладывалась салфетка. Период взросления наступал как раз тогда, когда девушка уже начинала работать.       По правде сказать, из-за постоянного приема абортивных трав, женские дни нетрудоспособности сбивались или прекращались, и количество беременностей само по себе уменьшалось. К сожалению, после выхода из квартала многие женщины не могли иметь детей.       Мало кто решался оставить ребенка, обычно причины были просты: дите от любимого, или уже нельзя прервать беременность, моральное давление, из-за которого женщина не смогла убить будущее чадо. Но рождая в этих стенах, молодая мать обрекала кровиночку на вечное служение кварталу красных фонарей. Если появлялась девочка, она становилась проституткой или служанкой, если совсем не вышла лицом и способностями. Если рождался мальчик, он был обречен вечно служить при борделе, не имея возможности выйти за пределы стен. Каждая это понимала и не хотела, чтобы ее ребенок также страдал, как и она.       Обычно бездетные женщины, подгоняемые материнским инстинктом, да и просто с тоски заводили домашних животных, будь то кошки, маленькие собаки, сверчки или птички в клетках. Они заботились о них, как о родных, и отдавали им всю свою любовь, нянчили, прижимали к груди и целовали. Последнее, конечно, больше относилось к пушистым созданиям, ведь сверчка или соловья не будешь ласкать, да и отдача от них никакая.       Я не хотела никого заводить, мне было жаль животных, чья жизнь вынуждена была быть проведена в клетке. Да и век их короток. Кошки милые, когда маленькие они нуждались в человеке, как в мамке, вырастая, они становились независимыми существами, и уже не так часто приходили. К тому же считалось, что, если птица или кошка пройдет через комнату, то гости перестанут оставаться на ночь. Собаки были шумными, хоть и верными, но при этом постоянно требовали внимания. В общем, одни проблемы. Иногда не до себя было, а тут еще заботиться о ком-то.       Что до меня, я предпочитала не думать об этих несчастных детях, которые, я надеюсь, отправились в лучшие места. Больно и печально было вспоминать о не рожденных, мысли случайно всплывали, когда слышала о новой беременности какой-нибудь проститутки. Аборты и беременность были неразрывно связаны, поэтому никто не упоминал о них, это действительно было обыденным делом. Если уж женщина решала оставить ребенка, тогда событие вызывало разговоры.       Поэтому я и упомянула эту неприятную тему, ведь в нашем борделе сулило пополнение.       Женщина по прозвищу Суйка[1] (имени ее уже никто не помнит, вот как пристала кличка), такая же круглолицая и румяная, как фрукт-тезка, твердо решила подарить борделю ребенка.       — Я достаточно избавлялась от нежеланных детей, и теперь пришло время для осуществления предназначенной цели, — заявила она.       Многие пытались ее отговорить.       — Суйка, ты понимаешь, что обречешь свое дитя на вечное пребывание в этом доме? Ты бы хотела, чтобы твоя дочь продавала свое тело, как и ты?       — Может у меня мальчик родиться, — фыркнула она.       — Тогда он вечно будет здесь слугой, повезет, если хоканом станет, и то не лучше, трястись нагишом перед гостями и травить похабные шуточки.       — Значит такова судьба этого дитя, — упорно отвечала Суйка.       На последних сроках она отказалась от клиентов и посвятила себя будущему материнству: обшивала пеленки, готовила кроватку, игрушки.       Хоть и сестры отговаривали ее от беспечного поступка, но по-доброму завидовали ей, занимали очередь, чтобы понянчить и поиграть с ребенком, давали лишнюю монету на одежку и погремушки. Весь бордель вдруг стал большой дружной семьей, которая помогала бедной и счастливой матери-одиночке. Даже Оба-сан, которая молчала и не высказывала ничего по этому поводу, более лояльно и нежно стала относиться к Суйке.       Смотря на мать, девушки глубоко в душе переживали огромную трагедию лишения материнства, и, чтобы немного ослабить эту тянущую боль, они отдавали всю любовь чужому крохе, хоть потом это и приносило невыносимые страдания.       Играя с малышом, потихоньку качая его на руках, слушая тихое кряхтение, я думала, как бы сложилась моя жизнь, оставь всех своих детей, которые лежали теперь в холодной земле. Конечно, эти крохотные комочки еще не были людьми, когда их вынимали из меня, они, безмолвные, размером с лягушонка, не имели возможности и прав увидеть жестокий свет.       За них и за нас все решил квартал. Мужчины здесь правили — это их город удовольствий и наслаждений, куда они приходили отдохнуть. Они диктовали условия. Женщины были просто товаром — куклы, с которыми играли, а затем выбрасывали за потрепанность и старость. А дети — ненужный довесок, которого предпочитали не замечать, дополнение, которого как бы не существовало. Если об этом не говорили, значит этого не было. Такова была тяжелая ноша продажных женщин — молчать, как будто все в порядке, не иметь никаких прав и свобод, потому что так заведено в мире, быть дополнением мужчины, так как они стояли на вершине иерархии.