Ойран

      Утро началось в суматохе. Войдя в комнату около входа в бордель, где обитала Оба-сан, я заметила, что за котацу[1] сидели пожилой мужчина и двое молодых ребят. Мужчина был совсем лысым, небольшие темные пятна, рассыпались по коже лица в сумбурном беспорядке, густые брови нависли на глаза, чуть ли не прикрывая их. Он шумно дышал, низвергая потоки воздуха из крючковатого, направленного к земле, носа. Молодые ребята с обыкновенными самурайскими прическами, потупившись, тихо сидели рядом со своим наставником.       Вначале мне подумалось, что это монах с прислужниками, но я оказалась неправа.       — Оба-сан, я пришла, как вы и просили.       — Присядь за котацу, я сейчас подойду, — послышалось из глубины комнаты.       Расположившись на дзабутоне[2], обтянутым новой коричневой тканью, около котацу, я слегка поклонилась в знак приветствия гостям, и они кивнули мне в ответ. Почти сразу же подошла Оба-сан и присела рядом с нами.       — Харуми, это Утагава-сенсей[3] с его учениками. Они хотят нарисовать тебя.       — И что же это будет? Бидзин-га[4]?       — Нет, сюнга[5], — ответил Утагава-сенсей.       — Отказываюсь, — не раздумывая, ответила я. — У меня нет желания нагишом позировать. Извините.       — Хозяин просит тебя об одолжении, — произнесла спокойно Оба-сан.       — Нет, — твердо ответила я. — Моим клиентам это не понравится. Я дорожу своей репутацией.       — Он как раз-таки говорил об обратном. Эти гравюры можно будет выгодно продать твоим гостям.       — Не думаю, что им будет приятно смотреть на меня с неизвестным мужчиной, — отрезала я. — Поэтому я вынуждена отказаться. Извините. Всего хорошего.       — Бидзин-га будут сегодня вечером, — скрипучим голосом ответил художник.       — Обязательно приму участие, — вежливо ответила я.       Поклонившись, я встала из-за котацу и вышла восвояси. Меня возмутило это предложение, пускай, этим сосункам и деду позируют низкие девицы или наложницы, я не обязана перед каждым развязывать оби.       Художник и его ученики ходили весь вечер по борделю туда-сюда, бесцеремонно заглядывая в комнаты, даже, не удосужившись, подать голос и спросить разрешения войти. Они нагло заходили внутрь и, если происходившее их интересовало, оставались и водили кистью по бумаге. Нахальный дед даже не смущался при виде любовников, занятых делом, он, как будто был призраком, оставался и рисовал тесно сплетенные тела. Некоторые клиенты кричали на него, едва прикрывшись, выходили и колотили мужчину, но художнику было все равно: он рисовал, рисовал, рисовал… Так сильно было его желание.       Меня почтил вниманием один из желторотиков, уверенными штрихами он изобразил меня на тонком, чуть сероватом листе бумаги.       — Не подаришь? — спросила я.       — Я не могу… — смутившись, произнес он. — Учитель будет ругаться.       — У тебя хорошо получилось. Нарисуй еще одну. Я тебя отблагодарю.       Слегка покраснев, парнишка кивнул и усерднее и тщательно начал изображать меня. Рисунок получился лучше, чем первый набросок. Черные линии ярко выделялись на грязновато-белом фоне, лицо было точно очерчено, поза, эмоции прямо отражали царившую грусть на душе. Хоть я и сидела с невозмутимым лицом, держа в руках незажженную трубку, и смотрела, как бы вдаль, юноша открыл меня, заглянул в душу, увидел царивший там ураган и перенес на бумагу.       — Да у тебя талант! — искренно воскликнула я.       — Да нет, что вы, куда мне до учителя…       Удивленная такой качественной работой, переполненная восхищением, в порыве чувств я схватила его за руки, не забыв сунуть монетку и поблагодарив от всей души, убежала хвастаться подругам, оставив смущенного юношу в комнате.       На секунду я пожалела, что отказалась позировать, может, мои мужчины и обрадовались бы такому подарку. Впрочем, менять решение было поздно, да и я считала, что этим занимаются низкие девки или любовницы художников.       Чуть позднее хозяин объявил, что состоится парад ойран, на котором лучшие женщины будут нарисованы великим мастером гравюр укиё-э. Девушки в присутствии хозяина с фонарем и слуги с зонтиком, прогуляются по главной улице, остановятся, чтобы их запечатлел художник во всей красе, создал огромное полотно с сотней красавиц, будораживших кровь мужчинам всех возрастов и сословий.       Вереница женских и мужских фигур тянулась по всему кварталу. Улицы забились прохожими, в изумлении останавливающихся посмотреть на парад, даже сладкие парочки и то замедляли шаг, чтобы внимательнее разглядеть нас. Ойран одели лучшие и самые дорогие кимоно, роспись на которых ярко блестела в желтом и красном свете уличных фонарей, ослепляя прохожих; переливаясь золотом, серебром, медью, она образовывала поток невероятных рисунков, рябивших в глазах. Никто никогда не видел такой шикарной палитры, как в этот раз: яркие, насыщенные цвета пошло кричали о роскоши и богатстве женщин, вытряхнувших последние деньги с любовников или залезших в ужаснейшие долги. Цветастые сочные кимоно с длинными рукавами и броскими оби, свисавшими до земли, лакированные начищенные гэта, заколки, которые воткнули в волосы, их количество было во много раз больше, чем обычно мы носили; казалось, что женщины использовали все имевшиеся запасы украшений и уместили их на голове. Получались яркие блестящие пятна, которые отделялись друг от друга невзрачными слугами в простеньких сероватых одеждах.       Организованная линейка красавиц остановилась. Повернувшись в одну сторону, все ждали, когда подойдет их очередь. Художник с учениками шустро рисовал наброски, не забывая каждую деталь костюма и украшений, которые так тщательно выбирала женщина. Девушки, не стесняясь окруживших мужчин, следивших за каждым движением, приспускали с плеч кимоно, обнажая густо набеленные хрупкие плечи и шеи, раздвигали подолы, соблазнительно выпуская на волю оголенные ступни, ненавязчиво поднимали руки, будто поправляли прически, чтобы рукав соскользнул вниз и показал тонкие руки. Они бы сбросили свои одежды, но совесть не позволяла сделать это прилюдно.       — Что ты стоишь, словно девственница? Раздевайся, тебя должен нарисовать Утагава-сенсей, — насмешливо приказал хозяин.       Не стесняясь собравшегося народа, я с легкостью распустила оби и сбросила кимоно наземь, оставшись только в алом косимаки[6], из крепа, плотно обернутом на талии и вокруг ног. Взор жадных глаз устремился в мою сторону, мужчины были готовы наброситься на меня, взять и сожрать, будто дикие звери, но остаток человечности сдерживал их на месте.       — Что ты ведешь себя, как грязная потаскуха! — вскричал хозяин.       — Я и есть она, господин, — спокойно ответила я. — На какой бы ступени я не стояла, я останусь всего лишь порочной проституткой.       — Да? Ну что же! Тогда пришла пора тебе познать, какого это быть оборванкой в кашимисэ!       — Как пожелает хозяин.       Под шушуканья свидетелей ссоры, хозяин удалился. Кто-то накинул сзади мне на плечи извалявшееся в пыли кимоно.       Только что я разрушила свою жизнь. Впрочем, я ожидала такой конец, правда, пришел он с другой стороны, к которому я не подготовилась. Собственными руками я развалила то, что строила годами упорным кровавым потным трудом, не спавши ночами, истирая руки и ноги до больных мозолей, ублажая всех подряд, никому не отказывая. Одним неловким и неверным движеньем, будто я сдула шапочку одуванчика, смяла, порвала и выбросила все, что было за спиной. И теперь цветок лежал на дороге испорченный, некрасивый, как моя жизнь.       Я устала настолько, что слезы не захотели пролиться из глаз. Неловко закрепив кимоно поясом, я побрела в бордель. Теперь ни к чему эти рисунки, кому они будут нужны, после того, как я скатилась в самые низы. Ни подарить, ни продать, только оставить на память, но зачем. Приносить себе боль горькими воспоминаниями?       Меня ожидало будущее базарной девки, нагло хватающей мужчин и тянущей их в дом, лишь бы кто зашел. Меня будут отталкивать, ронять на землю, бить, издеваться, лишь бы отстала и не трогала. Прокуренным голосом стану кричать на всю улицу: «Эй, красавчик, иди ко мне! Зайди сюда!». Деньги будут растворяться в саке и табаке, и я никогда не выйду из этих стен. А потом я заболею и меня, как ненужную шавку, выкинут за пределы борделя, помирать вдали от людей. Сбросят в общую могилу, и никто никогда не вспомнит, что была такая ойран Харуми, скатившаяся до уличной девки. Никто даже не сообщит брату, что меня уже нет на свете.       Я догадывалась о таком конце, я ждала его, потому что все действия, совершенные в прошлом, имеют ответ в будущем. Я свергла старшую сестру подлым методом, и час расплаты настиг, пускай, так скоро. Я успела насладиться популярностью, мужчинами, хорошим обращением и деньгами, теперь пришло время освободить место для более благородных девушек. Хотелось бы, чтобы такие низкие поступки закончились на мне, но, к сожалению, этого не произойдет никогда. Женское общество всегда полно интриг, домыслов, зависти, злых слов, слежки, неприязни. Дружба начинается там, где вместе легче выжить, и заканчивается, когда ваши пути расходятся. Время разводит людей, даже если они находятся в тесном помещении без выхода наружу.       Поэтому я со спокойной душой уйду со своего места, хоть мне и жаль покидать эти, давно ставшими родными и ненавистными, стенами. Потому что я устала. Устала работать и жить.