Ойран

      — Ни одно кашимисэ не захотело брать тебя. Как только долг уменьшиться на цену, которую они предложили, мигом вылетишь, — недовольно процедил хозяин.       — Как пожелает хозяин.       — Как пожелает хозяин, как пожелает хозяин, — передразнил он. — Ты не женщина из высшего света, которая преклоняется перед своим мужем. Мне нужны нормальные ответы, а не глупое повиновение.       — Я проститутка высшего ранга. Вы требуете от меня невозможного. Я не могу разговаривать по-другому.       — Ты очень много о себе возомнила. Даже гейши, и те, так не разговаривают.       — Вы хотите, чтобы я упала на колени и умоляла вас оставить меня здесь?       Губы хозяина дернулись в попытке улыбнуться, но он сдержал себя. Я угадала его мысли.       — Я не буду падать и умолять, — продолжила я. — Мне жизнь осточертела. Я устала. Кашимисэ, так кашимисэ. Быстрее умру.       На этих словах я повернулась, чтобы покинуть комнату хозяина, оставив его наедине со своими мыслями, но он, бросив фразу, остановил меня.       — Если ты хочешь остаться на месте, есть один способ.       Заинтересованная, я повернула голову в его сторону.       — Такой же, как был у твоей сестры, пока ты грязным способом не опозорила ее и меня.       Хмыкнув, я, ни произнося ни слова, вышла. Во мне все кипело, извергая пучины лавы и сотрясая душу. Гнев свел скулы, что зубы заскрипели, тело затрясло мелкой дрожью. Да как он посмел!       Не то чтобы я хотела быстрее уйти из борделя, просто все решила. Момент, когда я ушла бы с теплого места, настал бы в любом случае, различен был бы исход. И этот конец — печален, потому что за плохие поступки следовало расплачиваться. Я это поняла, приняла и смирилась.       Эту новость я решила не сообщать никому из мужчин, кроме господина Мидзукавы и Накамуры, пускай у меня на столе будет красоваться стопка из десятка писем, чем я буду рассказывать одну и ту же историю столько раз. Только этих двоих, как самых близких и надежных, я посвящу в печальную историю. Да как говорить, было позорно признаваться, что я слетела с хорошего места из-за твердолобости и гордости. Но я не жалела.       Мои близкие гости отреагировали по-разному, их профессия и образ жизни наложили некий отпечаток на их восприятие окружающей действительности. Накамура принял новость довольно спокойно, ведь в его среде такие события слыли обыденной вещью.       — Вот как, — произнес он. — Печально, конечно, но что поделать. Я все равно буду навещать тебя. Твой хозяин, видимо, давно хотел сместить тебя с места.       — Хочешь сказать, что он мстит мне? Или я ему чем-то не угодила?       — Ты же выкинула его любовницу. Сама понимаешь, что он не мог во всем признаться, иначе выкинули бы его.       — Зачем тогда было надо возводить меня на вершину?       — Чтобы ударить побольнее. А потом он предложил тебе стать его любовницей, чтобы растоптать гордость.       — И что было бы, если бы я согласилась?       — Все, что угодно, — призадумался Накамура. — Возможно, он стал бы издеваться над тобой, подсылать таких же мужланов. А отказать им не смогла бы, потому что за это он бы сделал что-нибудь с тобой.       — Однако сестрица вполне отсылала неугодных, — хмыкнула я.       — Конечно, — кивнул он, медленно потягивая саке из чашечки, — но не забывай, что вы были в разных положениях. Хозяин любил Идзанами, так, кажется ее звали?       — Идзами, — поправила я.       — Да, точно. Хотя большой разницы нет. В общем, он любил Идзами, а тебя ненавидит. И в любом случае хозяин сделал бы твою жизнь невыносимой.       — А если написать донос?       — Куда и кому? — улыбнулся Накамура. — И поверят ли? Хозяин все равно узнает о записке, и тогда боюсь представить, что он сделает с тобой.       — Что может быть хуже кашимисэ? — горько усмехнулась я.       — Как знать.       Жаль, что Накамура не поделился со мной своими подозрениями раньше, чтобы я попробовала переиграть ситуацию. Впрочем, пускай все будет, как будет. Меня устраивало плыть по течению, куда занесет бурлящая река жизни, там и останемся.       Через пару дней господин Мидзукава навестил меня и, узнав обо всем, заметно погрустнел.       — Это очень печальная новость, расстроила ты старика. Может что-то удастся сделать?       — Боюсь, что нет, — тихо произнесла я.       — Не переживай, все будет хорошо. Хотя мне будет тебя действительно не хватать. Ты мне как настоящая жена стала.       — Наши отношения и так не смогли бы продлиться вечно, поэтому давайте наслаждаться временем, проведенным вместе.       — Теперь я даже не знаю, что и делать: буду чаще приходить, твой долг уменьшится, буду приходить реже, проведем мало времени вместе. Дилемма.       — Я всегда рада вас видеть, мне приятно проводить время в вашей компании, дорогой господин.       Мне действительно нравилось общаться с господином Мидзукавой, как и с Накамурой, с ними я отдыхала от всего, что окружало меня.       — Не печальтесь, жизнь такова, что сегодня мы вместе, а завтра уже нет.       — А хотелось бы, чтобы мы были всегда вместе, — немного печально протянул господин Мидзукава.       После всех событий я ощутила себя другой: новые чувства появились в душе, невероятная легкость, будто я заново родилась. Стало так приятно жить на свете, ловить бледной кожей лучики доброго и теплого солнца, позволять ветру играть с непослушными прядками волос, подставлять прохладному дождю ладони и ловить капли, чувствовать душный запах пыли и свежий аромат листвы деревьев. Внимательно рассматривая каждую деталь дома: чуть облупившуюся краску, обитый порог, рисунки на одеждах, неровную надпись на фонаре, стертый лак на музыкальных инструментах, слегка тронутую желтизной бумагу на дверях, лица сестер, — я старалась запомнить каждую мелочь, будто уходила из квартала навсегда. По сути, может, так оно и было, хотя низкосортный бордель отличается лишь украшением дома да умениями женщин. Я не покидала родные стены, я всего лишь меняла их на новые.       Но вместе с облегчением в душе поселилась тянущая тоска. Радость и счастье… существуют ли они в этих стенах, пропитанных болью и страданием? Рай для мужчин, созданный мужчинами. Откуда здесь взяться чему-то хорошему? Запертые искалеченные женщины с изуродованной душой, не приспособленные к нормальной жизни вне квартала, вынуждены находиться здесь, пока не засыплют землей. Почему женщины обязаны это делать, прогибаться под мужчин? И не только женщины, даже молодые мальчики и юноши страдают не меньше. Почему так устроен мир?       Вспоминая радостные моменты, проведенные в доме, я не заметила, как мысли сами уплыли в сторону мужчин. И тогда мне подумалось: а любила ли я по-настоящему кого-нибудь? После того, как погибла старшая сестра, я зареклась испытывать это чувство. Я была горда собой: до сих пор я следовала этому завету. Да, было тяжело, приходило много симпатичных мужчин, но я не позволяла себе давать чувствам волю, чтобы они не пустили корни в сердце. Поначалу я страдала мимолетными влюбленностями, это было по-девичьи мило. Несколько дней я думала о некоем молодом человеке, мечтала, лелеяла сокровенные мысли, но потом понимала, что он больше никогда не пройдет мимо. И он забывался. А на его место приходил новый.       Потом я выросла, все меньше и меньше мужчин стало нравится мне. Да, красивыми юношами я также любовалась, улыбалась им, но понимала, что с многими из них ловить было нечего. И отпускала. Со временем прошли мои заморочки, стало как-то труднее влюбляться, все равно понравившийся мужчина не подошел бы ко мне: либо я была нехороша, либо дорога, или он был занят подругой. А потом, я даже не заметила, как просто перестала чувствовать любовь. Как будто перегорела и остыла. В душе больше не летали бабочки, сердце не опускалось вниз и не выпрыгивало из груди, чувства не переворачивались в животе. Я стала бездушной куклой. Куклой, которая не чувствовала любовь, потому как с другими ощущениями у нее было все в порядке.       Нет, мне нравились некоторые мужчины, с ними приятно проводить было время, смеяться, развлекаться, спать и даже получать удовольствие. Но дальше не заходило. Я играла в любовь, притворялась, что трепетно любила мужчину, нежно шептала, как скучала и плакала ночью, вспоминая о нем, как ждала хоть маленькой весточки, с нетерпением думая о будущем визите. Ложь. Наглая ложь. Пропитанная ядом, ложь, с кровяным послевкусием. Если мужчинам это нравилось, я готова была удовлетворить их ненасытные чувства.       Хотя я чуть-чуть лукавила, говоря, что ни один мужчина не покорил мое каменное сердце. Был такой. Но судьба нас развела, за что я ей безмерно благодарна. Это ужасное чувство не превратилось во всеохватывающее желание обладания, ревности и бессонных ночей.       Когда я поняла, что внутри зарождалось чувство влюбленности, то отрицала это, всеми силами подавляя его безудержный рост. Но силы воли не хватило и пришлось признаться, что я попала в ловушку любви. Но это было спокойное чувство, будто сердце понимало, что не сможет обладать этим человеком. Он был добр, но в то же время холоден; у него были теплые руки, а глаза излучали некоторую отрешенность; он будто был соткан из противоречий, изнутри наполнявших его. Человек-загадка, так и остался неразгаданной тайной, улыбнувшись, он исчез навсегда, пройдя через Главные ворота.       И любовь не успела раскрыться, потому что ее затоптали, зажали, подавили, лишь бы она не вылезла наружу. Не успев распуститься, она завяла, лишь иногда ее толстые шипы вонзались в нежную плоть, напоминая о былом. Но было уже не больно. Эти мгновения остались лишь приятными воспоминаниями, согревающими в холодную зимнюю ночь.