Ойран

      — Ойран, вас вызывает Оба-сан, — сказала мне служанка, не открывая двери.       — Сейчас спущусь, — крикнула я ей.       Удостоверившись, что кимоно на мне хорошо сидит, я спустилась вниз и прошла в комнату к Оба-сан. Постучавшись, я впорхнула внутрь и, слегка поклонившись, произнесла:       — Вы просили меня прийти, Оба-сан.       — Да, присаживайся, — ответила она.       — Почему же вы не сказали, что здесь господин Мидзукава? — увидев мужчину, я наигранно прикрыла пол-лица рукавом кимоно. — Я бы тогда надела свое самое лучшее хаори.       — Ты всегда прекрасна, Харуми-чан, — улыбнулся он.       — Харуми, я позвала тебя не для того, чтобы ты любезничала с господином. У меня есть замечательная новость. Господин Мидзукава хочет тебя выкупить.       От удивления я открыла рот, но вспомнив о приличиях тут же его захлопнула. Переводя взгляд от Оба-сан к господину, я не могла поверить своим ушам! Выкупить? Меня? То есть, если я соглашусь, то смогу увидеть мир за стенами?       — Я понимаю, Харуми, ты в шоке от таких слов, ведь я никогда не давал тебе повода думать об этом… Ты замечательная женщина, хоть и молодая для такого старика, как я, но поверь, ты ни в чем не будешь нуждаться. Я беру тебя не только, как жену, но и как украшение моего дома.       — Мидзукава-сама, — прошептала я.       — Это неожиданно, но ты должна дать свой ответ сейчас, — сказала Оба-сан. — Господин Мидзукава не желает ждать.       Я растерянно поглядела на них. Мое сердце колотилось, как бешеное, я не могла вымолвить ни слова, мой рот пересох, а в горле возник комок, мешающий говорить. Что я чувствую к господину? Мое сердце молчало. Он был очередным клиентом, который развлекался со мной тихими вечерами, без изысков и лишней роскоши. Но это такой шанс! Мои страдания в одночасье могли бы закончиться! Но сердце молчит, а душа неистово бьется из угла в угол в смятении…       Я почтительно поклонилась.       — Спасибо вам большое, Мидзукава-сама, Оба-сан, — сделав паузу в несколько секунд, я произнесла, — я согласна.       — Ну и отлично! — воскликнула Оба-сан. — Нам, конечно, будет не хватать тебя, но мы желаем счастья вам.       Господин Мидзукава улыбнулся.       — Я рад, что ты приняла предложение.       — Что ж, нам следует уладить дела, — произнесла Оба-сан. — У тебя есть неделя, чтобы собрать свои вещи и разослать письма клиентам с уведомлением, что ты больше не работаешь.       Через несколько дней мы объявим о твоем уходе и выпьем по чарке за твое счастье.       — Спасибо вам, — снова поклонилась я.       Я вышла из комнаты, чтобы не мешать им обсуждать дела, но господин догнал меня.       — Я надеюсь, что твои чувства искренние. Не пойми неправильно: я выкупаю тебя не из-за жалости, я давно подумывал это сделать… когда увидел тебя в первый раз… Я уже стар, у детей своя жизнь, я не хочу их обременять. А такой компаньон, как ты, здорово скрасил бы мне время.       — Премного благодарна, Мидзукава-сама! Я действительно буду рада скрасить вам вечера.       Мысли путались в голове, от переполнявшей радости хотелось то ли пуститься вприпрыжку, то ли заплакать. Улыбка так и рвалась растянуть губы, но правила позволяли только скромно сделать это.       Поскорее оказавшись в комнате, я закружилась, наматывая бесчисленное количество кругов, отчего чуть не свалилась на пол. Выплеснув счастье из души, я побежала к Хисуи, чтобы поделиться радостной новостью.       — Представляешь, Хисуи, господин Мидзукава выкупит меня! Я не попаду в кашимисе и окажусь на воле!       — Харуми! Я так рада! — подруга расплакалась. — Мне, конечно, будет грустно без тебя, но счастья тебе, дорогая!       — Не плачь, милая! Я буду писать тебе! Если получится, я накоплю денег и выкуплю тебя!       Сквозь слезы мы рассмеялись.       Три дня пролетели, как один час. Счастливое известие трудно было держать в себе, хотелось крикнуть на бордель, на весь квартал, что я наконец-то выберусь из клетки и окажусь на свободе, словно вольная птица.       Кроме Хисуи я решила поделиться счастьем с Накамурой. Написав размашистым почерком короткое послание, я с нетерпением ждала его скорейшего визита. Я волновалась. Все-таки нас связывали давние крепкие отношения, которые я никак не могла охарактеризовать. Они были не любовные, но и не дружеские — наша связь была намного прочнее и глубже, наверное, такие узы состояли в основе семейного союза.       Наш вечер начался как обычно, непринужденно: полумрак, тонкий аромат благовоний, саке и тихие разговоры.       Мы говорили об обыденных вещах, и разорвать эту нить я не могла, вернее, не хотела. Язык никак не желал поворачиваться, чтобы произнести слова. Но, собравшись с силами, я решила поведать о новости, когда образовалась пауза.       — Накамура-сама, — аккуратно подбирая слова, начала я. Текст, который я репетировала множество раз, улетучился из головы, будто его и не было там совсем. — Я хочу поделиться с вами хорошей новостью…       — Тебя не отправят в кашимисэ?       — Да, — кивнула я. — Но есть еще кое-что. Возможно, это наша последняя встреча.       Недоумение и недоверие можно было прочитать на его лице. Накамура переваривал только что сказанные мной слова, и, пока он не нашел, что ответить, я поспешила разъяснить ситуацию.       — Меня выкупят. Через несколько дней я покину эти стены, — на одном дыхании выпалив слова, словно дракон, изрыгающий колоссальный огонь, я умолкла, внимательно всматриваясь в его реакцию.       Накамура вскинул на меня глазами. На его спокойном лице не читалось ни единой эмоции, будто он ожидал эту новость. Отведя взгляд, он отпил алкоголь из чашечки, видимо, обдумывая слова. Пристально посмотрев на меня, он вымолвил:       — Что ж… я ожидал такого исхода событий. Поздравляю. Ты действительно этого достойна. Я, правда, рад за тебя.       Слезы выступили на глаза, но я быстро их смахнула, ведь Накамура не любил, когда я плакала.       — Я буду вам писать, — шепотом произнесла я.       — А твой муж разве не будет ревновать?       — Он поймет.       Ощущение, что это наша последняя ночь, витало в воздухе. Расставаться не хотелось, и душа рвалась на части от осознания этой мысли. Мы не могли наговориться, будто пытались наверстать упущенное время. Накамура просидел до глубокой ночи, поэтому мне пришлось выводить его через потайной ход на волю.       — Прощай, Харуми. Мне было приятно проводить с тобой время, — напоследок произнес он.       — Мне тоже, Накамура-сама. Я рада, что мы были знакомы.       Взглянув на меня последний раз, он неторопливо побрел восвояси. В его глазах промелькнула невыносимая печаль, которую он и не пытался скрыть. Я смотрела ему в след, пока его темный силуэт не стал совсем незаметным. По щекам медленно текли слезы, падая на сухую землю.       На следующий день всех работников собрали в большом зале с расшитыми золотом и серебром ширмами, которые были украшены пейзажами лесной местности: величественными соснами, колосящимся разнотравием. На стенах висели алые гобелены с вышитыми стихами, в нишу установили плоский горшок с раскинувшимся толстопузым деревцом с мелкими блестящими листьями. Позади стояла тонкая ваза с тремя синими, как небо, цветами.       Рассевшись полукругом (женщины впереди, слуги сзади), все нетерпеливо ждали, когда Оба-сан придет и объявит причину сбора. Только я и Хисуи знали, почему нас собрали здесь.       Через пару минут в зал вошла Оба-сан.       — У меня для всех вас прекрасная новость. Наш дом, Шинагаваро, покидает ойран Харуми. Ее выкупил господин Мидзукава.       Я встала с места, прошла к Оба-сан и, низко поклонившись, произнесла:       — Спасибо вам всем огромное за поддержку. Я никогда не забуду вас и вашу доброту. Вы, все, самые прекрасные люди, с которыми я когда-либо встречалась.       — Поздравляем!       — Поздравляем, ойран!       Со всех сторон слышались одобрительные возгласы и поздравления. Я даже немного прослезилась от нахлынувших чувств, было жаль покидать стены, которые стали родными за столько лет.       — А теперь всем по чарке! — воскликнула я.       — Выпьем за будущую семью! — добавила Оба-сан.       В зал мигом вошли две молоденькие служанки с подносами в руках, на которых громоздились бутылочки с алкоголем и чашечки. Дружно передавая друг другу посуду, женщины наливали саке мужчинам и подругам. Когда у каждого присутствовавшего чашечки были полны, все подняли их и хором воскликнули:       — Выпьем!       Пошел второй круг, который закончился восклицанием:       — За ойран Харуми!       И, наконец, третий раз ознаменовался возгласом:       — За господина Мидзукаву!       После этого каждый подошел ко мне и еще раз лично поздравил. Последним был Такамори. На его лице не проявлялось ни тени разочарования или боли, но я чувствовала, что внутри у него все разрывалось.       — Поздравляю вас, ойран, — слабо улыбнувшись, произнес он. — Желаю вам всего наилучшего.       — Спасибо, Такамори. Пойми меня и не обижайся.       Он кивнул.       — Не обижаюсь, ойран.       После скромных проводов, поднявшись к себе, я начала разбирать сундуки. Оставив себе несколько горячо любимых кимоно, остальные я раздала девушкам. То же самое произошло и с украшениями. Такое обилие мне теперь ни к чему, поэтому они перешли по наследству. Подарки от моих клиентов также разошлись, как свежеприготовленные сласти. Всем мужчинам, с которыми я имела отношения, написала короткое послание:

Дорогой господин … Премного благодарю вас за проявленную благосклонность к моей скромной персоне. Я ценю вас и люблю всем сердцем. Но мне следует сообщить печальную весть: к сожалению, мы с вами не сможем больше увидеться. Мое сердце щемит от боли, когда я думаю об этом. Я теперь не работаю в Шинагаваро, мой контракт досрочно закончен. Печалюсь, что не могла сообщить об этом раньше, для меня это было неожиданностью. Ваши благородные поступки останутся в моей душе навсегда. Нижайше прошу вас и дальше проявлять благосклонность к дому Шинагаваро. Ойран Харуми.

      Была бы я гейшей мне бы пришлось варить рис, подкрашивать его бобами адзуки в красный цвет, и рассылать всем клиентам, знакомым и другим людям, с кем я сталкивалась за все профессию. А здесь написала пару строк, соткала их из правды, приправленной ложью, и дело с концами.       Через несколько дней я выйду из этих стен и больше никогда не вернусь. Стану примерной и верной женой, буду любить и уважать мужа всем сердцем, трепетно заботясь о нем. Возможно, за мою покорность небеса подарят нам дитя.       Окружающий мир постепенно начал приобретать потерянный цвет.