(Не)везунчик

… чтобы через мгновенье, длящееся вечность, очнуться в каком-то белом мареве. Боли не было, но не было и ощущения своего тела — он будто был… духом? Постепенно стали появляться звуки — чей-то голос, смутно знакомый, кричал что-то… Он прислушался и понял, что это — его имя. Он прислушался и понял, что не повезло ему гораздо сильнее, чем он думал. «Яков Петрович!» — голос принадлежал… Гоголю. *** Вскоре белое марево пропало, и Гуро имел возможность лицезреть собственный горелый труп. Этим самым трупом он себя совершенно не ощущал. Он решил покуда не думать об этом и попробовал выйти из избы. И вышел. Точнее — выплыл, буквально пройдя сквозь стену. «Значит, всё же дух» — подумал он. Во дворе он обнаружил Гоголя, чей голос он слышал ранее и Якима, крепко прижимающего его к земле. — Сгорите, барин! — кричал слуга. «Меня, что ли, вздумал спасать? Так поздно уже.» — подумал дознаватель, но некую благодарность к писарю всё же ощутил. *** — Ну кто ж так дело-то расследует? — Гуро висел над печкой в хате какого-то мужика и недоумевал. — А где улики? А где допрос свидетелей? Эх… Гоголь упорно его не слышал. А может быть, слышал, но не хотел подавать виду. А еще он, видимо, очень не хотел подавать признаков жизни — мешки под глазами делали его похожим на неведомую панду, про которую его подсознание знало, но помнило только то, что она черно-белая, но не как не более помнимая зебра. Кожа Николая была еще бледнее, чем обычно, как у какой-нибудь знатной женщины, пользующейся белилами, а руки заметно тряслись. «Так недолго и нервный срыв схватить» — подумал Яков. Впрочем, Гоголя винить было сложно — даже сам Гуро пока в этом деле ничерта не понимал, что уж говорить о писаре, не имеющего дел никогда не то, чтобы с преступниками — даже с чинушами? Так оправдывал писаря Яков, уже вторую неделю пытающийся докричаться до Гоголя. А что — он всякою паронормальщину видит — видит, расследование проводит — проводит, так что ж… О том, что в последние дни он скорее расследует не дело, а самого Николая, Гуро думать не собирался, но мысли как-то сами думались… — У убитой нашли красною сорочку… — Это же предвестница его — всадника. Ежели ее подкинут — жди беды… Одежда, как посланник смерти… Впрочем, чего еще следовало ожидать от деревни, где некоторые дела не расследуют, «ибо грешно»? От деревни, где люди убивают друг друга, а после — спихивают всё это на всадника, рисуя на месте преступления его знак, при этом умудряясь рисовать его неправильно? Впрочем, Гоголю, похоже, покуда ничто не казалось нелогичным. Вот омерзительным — да, лицо Николая Васильевича из белого медленно становилось зелёным… — Да липа это все! — крикнул, в сердцах Гуро. — Л-и-и-па! Тут Гоголя вдруг тряхнуло, и он, как подкошенный, упал на пол. Когда же он пришёл в себя, на свитке, который он держал в руках, красовался чернильный листок липы. — Упс…