Отзеркалье

Уилсон проснулся, оттого что стало темно. Должно быть, сработал какой-то рефлекс, успевший выработаться за время пребывания в этом мире. Темнота — это опасность, первое и главное правило выживания здесь. Поэтому прежде, чем что-то даже предположить (хотя долгие годы Уилсон жил с тем, что без гипотезы нет дальнейших действий), он полез в карман за спичками. В слабом свете нашёл около шалаша сложенные кучкой факелы и поджёг один. Костёр, судя по всему, только-только потух, угли ещё краснели. Уиллоу лежала возле кострища, сжимая в руках зажигалку. Уилсон окликнул её, но она не отозвалась, и он испугался. Не чего-то конкретного — его разум ещё не успел придумать ни одного варианта. Просто он испугался за неё, лежащую в темноте в этом опасном месте. Он потряс её за плечо, но она не проснулась. Сквозь тонкий дырявый шёлк Уилсон почувствовал жар, исходящий от её тела. Он наспех сложил и разжёг костёр заново, вернулся к Уиллоу и перевернул её на спину. Дыхание её было поверхностным и хриплым. Лихорадка. Растерянность опустила ему руки, но сменившая её злость тут же сжала их в кулаки. Злился Уилсон на себя: он понятия не имел, что предпринять. Блестящая учёба в школе и Университете, доверху набитый багаж знаний оказались бесполезны. Положение было даже хуже — ведь стояла глубокая ночь. Оставалось только ждать утра, надеяться, что жар не усилится, и проверять дыхание. Из всех ночей, что Уилсон провёл в этом мире, эта оказалась самой долгой и тревожной, хотя Тени даже близко не подходили к лагерю. С рассветом Уиллоу открыла глаза, но не смогла сказать ни слова — видимо, её мучило бессилие. Уилсон помог ей перебраться в тень навеса и побежал к ручью. Однако из всего, чем они запаслись, для транспортировки воды годились лишь листья, в которых запекалась еда. Когда он вернулся — его не было долго, непростительно долго — Уиллоу сделала несколько жадных глотков, затуманенными глазами посмотрела на опустевший лист, затем оторвала один из болтавшихся лоскутов рукава, попросила намочить его и вновь провалилась в забытье. Второй раз Уилсон сходил к воде, чтобы пропитать влагой шёлковый лоскут. Вернувшись, положил его на лоб Уиллоу и сел рядом. Она в себя не приходила, и Уилсону с каждой минутой делалось всё страшнее. Он мог только гадать, из-за чего ей стало плохо. Скорее всего, то была вина удара током, о котором она говорила вчера. В своих экспериментах сам он нередко получал урон от электрического разряда (к счастью, несильного). Но подобного ожога у него не оставалось ни разу. Ковыряться со своей объективной беспомощностью в опасной ситуации было глупо, а ни один учёный не имеет права осмысленно позволять себе глупость. Поэтому Уилсон принял единственное доступное ему решение и приступил к реализации плана. Он забрал у Уиллоу плетёную сумку, оставив ей зажигалку и положив рядом плюшевого медведя. Удивляться тому, зачем ей в этом месте игрушка, не было времени. Он сходил — почти сбегал — в лес и набрал всего, что попадалось съедобного. Он попытался приготовить собранные плоды так, как накануне они с Уиллоу делали вместе. Завернул, связал готовую еду и убрал в сумку — та заполнилась до отказа. Он посмотрел в сторону шалаша, сжал кулаки и силой отогнал нежелание оставлять больную одну. И покинул лагерь. Дорога вспоминалась легко, сама всплывала в памяти. Уилсон вновь вышел на тропинку, а по ней — мимо величавой статуи — к поросячьей деревне. Свинов сегодня было двое: крупный — головы на две выше Уилсона, и поменьше — едва дотягивающий до плеча. Остальные, видимо, сидели по домам. В огороде дела шли хорошо, зелень бушевала, морковь наливалась и сверкала оранжевым бочком на солнце. Заметив гостя, звери насторожились, подняли уши и вопросительно рыкнули на два голоса. — Я ещё принёс, — не здороваясь, сообщил Уилсон и вывалил перед парочкой весь запас еды. Свиньи жадно принялись дегустировать и обмениваться довольным хрюканьем. Напробовавшись, они поднялись, обменялись несколькими словами на своём языке, и мелкий свин пошёл в сторону домика. Еды ещё оставалось порядком, и Уилсон всем видом демонстрировал, что забирать её не собирается. — Я вообще по делу пришёл, — сказал он, пока не ушёл и здоровяк. — Друг! — радостно изрёк тот и, кажется, даже улыбнулся. — Да, точно, друг! — тоже воодушевился налаживаемому контакту Уилсон. — Так вот, у меня тут проблема… Но изложить суть дела ему не дали, мелкий свин вытаскивал из своего домика большую, литра на два, оплетённую глиняную бутыль, заткнутую пробкой. Бутыль водрузили в самый центр поляны, в окружение еды. Откуда-то появились три кривоватые деревянные кружки, одну из которых сунули Уилсону. — Нет-нет, — запротестовал он. — Я не пью. Алкоголь — путь к дегенерации и утрате интеллектуальной потенции. Слушавший его здоровяк потряс головой, будто хотел вытряхнуть что-то, застрявшее в ухе, и сказал, постукивая копытцем по бутылке: — Друг — пить. Не друг — бить. Выхода не оставалось. Уилсон протянул кружку. Жидкость оказалась прозрачной, пахла травами и ягодами и совсем слегка обжигала горло. Такого мастерства от семейства поросят он точно не ожидал. Крепость напитка на вкус оценить было сложно. Достаточно быстро Уилсону налили второй раз, сунули в качестве закуски нечто, подозрительно напоминающее жареную морковь. Ещё налили. И Уилсон вдруг понял, что всё у него получится. Он же учёный, в конце концов! А учёные люди всегда отыскивают выход и получают результат. — Так вот, — сказал он неожиданно громко даже для самого себя. — Мне нужна помощь. — Друг. Можно помочь, — согласно ответил здоровяк и отхлебнул из кружки. — Да, — подтвердил меньший. — Бить, копать, валить… — Нет-нет, — прервал его Уилсон. — У меня друг заболел. — Друг? — удивился мелкий и указал на своего собрата. — Ну… — замялся Уилсон, подбирая слова. Несмотря на царящую в голове лёгкость, с порядком там, кажется, что-то шло не так: — Не он. И не как он. Как я! Только девушка. — Де-вуш-ка? — с сомнением повторил здоровяк. Слово им было явно незнакомо. — Ну да, девушка, женщина. О! Самка! Уилсон ляпнул это и тут же пожалел. Оставалось только надеяться, что Уиллоу никогда не узнает, как он её классифицировал. Зато свиньи явно поняли, оживились, перемигнулись, весело хрюкнули. — Твоя самка? — спросил мелкий свин чуть ли не с завистью. — Что? Нет. Нет-нет-нет! Самка, но друг! Порядок в голове всё не наступал. Подбирать примитивные слова оказалось задачей не для такого уровня интеллекта, которым обладал Уилсон. — Это неважно, — прервал он разбирательство. По крайней мере, попытался: — Она болеет. — Болеет? — вновь выразили недоумение свиньи. Уилсон чуть не взвыл от отчаяния. — Лихорадка, температура высокая, жар, горячка… — перечислял он всё, приходящее в голову в надежде, что какое-то слово знакомо этим полуразумным существам. — Горячая самка, — понимающе закивали свиньи. — Святая наука! — взмолился Уилсон. Настало время переходить к игре в шарады. Он хватался за голову и падал, изображал обморок, пытался показать, как обжигает руку о горящую спичку. От выпитого координация его движений нарушилась, зато свиньям представление нравилось. Они посмеялись, выпили ещё по одной и закусили. Уилсон отчаялся. — Она там умирает! — крикнул он. — Умирать? — голос старшего свина стал серьёзным. Уилсон понял, что нашёл наконец подходящее слово. — Да, — сказал он тише. — Друг. Умирает. Там. Дома. — Так мы помогать! — Свин встал из-за стола и скрылся в хижине. Второй спешно убирал разложенные на поляне закуски и наливку. — Вот! — появившийся здоровяк протянул Уилсону оплетённую бутылку, вдвое меньше той, какую они распили только что, и пустую кружку. — Если я выпью ещё — умру, — честно признался Уилсон, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Не ты. Для друга, — пояснил здоровяк. Уилсон с благодарностью кивнул и сунул бутыль с кружкой в сумку. Но на этом, кажется, всё не кончилось. Свиньи перехрюкнулись о чём-то, сходили в огород, затем вернулись с дубинами. Дубин, как и кружек до того, было три. Взяв свою, учёный-испытатель понял, что физической силы алкоголь ему не прибавил. Орудие оттягивало руки и вызывало весьма обоснованные сомнения в его успешном применении. Свины же легко закинули свои за плечи и двинулись в сторону еловых зарослей. — Идти, — позвал один из них Уилсона. И они выступили. Шли недолго, но и за такое короткое время под солнцем Уилсона разморило окончательно. Ему хотелось петь и шутить, что он и пытался делать по дороге. Свиньи слушали с удовольствием, даже смеялись, но перед этим почему-то друг другу подмигивали. День казался таким пригожим, как ни один до него. Щебетали птицы, шелестела листва, монстры не стремились вылезти из-под каждого куста. Когда компания остановилась, окружающая картина достигла максимума идеалистичности: цветочная поляна с порхающими насекомыми тонула в солнечных бликах, в воздухе витал запах нектара и пыльцы, лёгкий ветерок дарил прохладу. — Готов? — внезапно спросил здоровяк, обхватывая дубину крепче. — Э-э-э… К чему? — не понял Уилсон. Свин указал вперёд, где посреди поляны соломенными копнами возвышались над цветами и травой ульи. Не сразу Уилсон понял, что это, поскольку энтомологию не изучал никогда. Но вокруг жужжал рой пчёл, и ничьими другими домами эти травяные гнёзда оказаться не могли. — Бьёшь. И берёшь. Мёд, — объяснил мелкий свин. Теперь до Уилсона дошло, зачем ему вручили кружку. — А это? — поднял он дубину. — Для пчёл. Он засмеялся. А потом здоровяк со всей силы врезал по улью, и тот с треском упал на землю и покатился. Из открывшегося дна потёк мёд и полетели пчёлы: не те крошечные полосатые собирательницы нектара, что сидели над цветами, а красные, размером с кулак, с длинными острыми жалами, направленными на вандалов. Уилсон мигом смолк, а через секунду ему в лицо уже целилось ядовитое острие. Он замахнулся дубиной, но вес её оказался слишком велик — его повело в сторону, и, потеряв равновесие, он полетел на землю. Пчела пронеслась над ухом, но тут же развернулась и пошла на второй заход. Приняв сидячее положение, Уилсон выставил перед собой дубинку и, когда насекомое спикировало, отбил его, сам не веря в такую удачу. Движения у него выходили медленные и неловкие, будто конечности обвязали тугими верёвками. Пчела жалобно взвизгнула и уползла в траву. Уилсон огляделся — у свиней дела шли куда лучше: они сбивали красных пчёл по несколько штук за раз, а затем топтали их на земле. Пока на него не обращали внимания, Уилсон решил приступить к делу, за которым его сюда привели, достал кружку и, стараясь не привлекать внимания, дотянулся до улья. Он засунул туда руку и, поскребя по сотами, попытался заливать мёд в кружку. Дело шло еле-еле, хотя, казалось, что жёлтая сладость лезет из каждой трещины огромного улья. Когда набралось уже достаточно и настало время отправиться на помощь новым друзьям, руку (к счастью, свободную) пронзила острая боль. Уилсон затряс ей, но впившаяся пчела отставать не желала. Казалось даже, что она торжествующе ухмыляется. Как можно быстрее, но и аккуратнее поставив набранный мёд на траву, Уилсон схватил пчелу и оторвал от предплечья. В голове пронеслась мысль: не та ли это, которую он упустил, не добив. Решив не повторять ошибки, он швырнул её вниз и с силой опустил ботинок на чёрно-красную спину. Руку по-прежнему жгло. Стоило взглянуть на место, куда его ужалили, как Уилсон почувствовал головокружение. Должно быть, причиной тому был алкоголь — раньше он за собой подобной чувствительности не наблюдал. В воспалившуюся кожу впивалось чёрное жало толщиной с карандаш, — посмертный подарок поверженной пчелы. — Не страшно, — раздалось за спиной. — Полезно. Подошедший здоровяк, сам весь в укусах и царапинах, дёрнул жало и сунул его в нагрудный кармашек жилета Уилсона. Руку всё ещё жгло, но Уилсон как мог крепко взял в неё почти полную кружку, а другой поднял дубину. — Теперь мы искать бегающие листья, — сообщил свин. Тот факт, что живые — а тем более ходящие или бегающие — листья ему раньше не встречались, Уилсона не смущал. В конце концов, он шагал по лесу под предводительством говорящих свиней, которые только что победили рой гигантских пчёл. Эти листья могли вообще оказаться чем-то совершенно неожиданным, например, зелёная от травы тропинка сейчас возьмёт и завернётся листом Мёбиуса, а они будут бежать по нему, пока… Мысли вновь утекали не туда, куда им следовало, как вдруг они все разом пропали, и на их место пришло странное чувство. Такое же разбудило Уилсона вчера, когда ушла Уиллоу, это оно подтолкнуло его пойти за ней. И теперь это чувство буквально кричало ему выходить из леса в сторону берега. Но свиньи продолжали идти по тропинке, и он следовал за ними, потому что от этого зависела жизнь другого человека. Единственного, кроме него, человека в этом проклятом мире. — Листья! — довольно изрёк меньший свин, останавливаясь и указывая под ноги. Там рос ничем не примечательный мелкий фиолетовый цветок. Цветы, впрочем, тут умели удивлять. — Я нашёл — я бить, — настойчиво потребовал мелкий. Здоровяк спорить не стал, пожал плечами, а его собрат занёс биту для удара. Уилсон молча ждал. Затем здоровяк дёрнул на себя тёмные листья, и с ними из земли вылез уродец, весь состоящий из толстых корешков. Уродец ныл, пищал и вырывался. И делал он это весьма успешно — неловкие копытца свиней удержать его были не в состоянии. Но стоило корешковым ножками коснуться земли, макушку с цветами и листьями размозжила дубина. — Мандрагора, — не веря своим глазам, сказал Уилсон. — Ага. Бегающий лист, — подтвердил здоровяк и вручил ему корешок. — Резать и туда, — указал свин на бутылку в сумке. — А это? — Уилсон поднял выше кружку с мёдом. — Раны, — сказал свин и изобразил, как втирает мёд в кожу. Уилсон кивнул в знак того, что всё понял, и они пошли обратно. На развилке он остановился. — Мне туда, — указал он туда, где располагался их лагерь. — Мы провожать, — решил здоровяк, и все втроём они свернули направо. Алкоголь выветривался из организма, с ним уходили лёгкость и оптимизм. Ноги начинали заплетаться, веки тяжелеть. А весь сегодняшний день стал выглядеть как глупость, развлечение, которое устроил себе Уилсон, пока Уиллоу страдала от жара одна, без помощи. Оказавшись возле шалаша, он сразу бросился к ней. Непонятно было, приходила ли она в сознание за время его отсутствия, но хотя бы она была жива. — Горячая де-вуш-ка, — отметил заглянувший под навес здоровяк. — Да, — автоматически согласился Уилсон, не особо слушая, что ему говорят. Он поднялся на ноги и вышел к свиньям: — Спасибо! Большое. За мандрагору и остальное. Надеюсь, ей это поможет. — Ты — друг. Мы помогать, — ответил мелкий свин, и, хрюкнув на прощание, они со здоровяком пошли к лесу. Теперь предстояло действовать одному, надеясь на местную звериную магию. Уилсон откупорил бутыль и постругал внутрь мандрагору, пользуясь заострённым камнем, которым Уиллоу затачивала колья. Готовую жидкость он положил ближе к разведённому заново костру и вернулся к навесу. Уиллоу дышала часто, слишком часто даже для больного человека; с воздухом из её рта вырывались хрипы, руки беспорядочно искали что-то на земле рядом. Уилсон решил, что зажигалку будет благоразумно отложить подальше. Он достал из сумки кружку с мёдом и склонился над лежанкой. Усталость и сонливость сняло как рукой. Он сделал глубокий вдох и напомнил себе, что является человеком науки. Затем — что действует сейчас исключительно ради помощи товарищу. И наконец — что врачи делают это постоянно, не краснеют и не впадают в ступор. Пуговицы на красной блузе он расстёгивал с закрытыми глазами, но так оказалось только хуже — приходилось нащупывать следующую, и получалось, что пальцы его непрерывно касаются облепленных влажной от пота тканью живота, груди, рёбер… Он открыл глаза, и облегчение вырвалось воздухом сквозь зубы — под блузой на Уиллоу была комбинация. Ожог выглядел чудовищно: воспаление вздувалось пузырями, красными, будто готовыми вот-вот превратиться в кровоточащие раны. В нормальном мире никакой мёд не помог бы, и никакая мазь ничего бы не сделала. Неожиданно для себя Уилсон отметил, что впервые в жизни яростно хочет, чтобы его представления о нормальном и логичном оказались ничтожными и ненужными. Он аккуратно смазал всю красноту толстым слоем мёда и пошёл за бутылкой. Та уже разогрелась, и Уилсон, надеясь, что этого достаточно, приложил глиняное горлышко к губам Уиллоу, приподнимая ей голову. Не просыпаясь, она сделала глоток, и он тут же убрал бутыль. Ему подумалось, что если эта жидкость тут выступает в роли лекарства, то и давать его следует так же — часто, но понемногу. И он сидел вечер и ночь, поддерживая огонь в костре, отсчитывая в уме часы, давая Уиллоу пить мандрагоровую настойку. Ещё не забелел рассвет, а горячка начала слабеть. Уилсон подумал, что липкая от пота ткань, уже висевшая тряпкой, больше доставляет дискомфорт, чем служит одеждой. Он приподнял Уиллоу, придерживая её за спину, и уже безо всякой неловкости освободил от остатков блузы. Однако оставить её в одном белье он просто не мог, поэтому, недолго думая, стянул с себя жилет, снял рубашку и попытался одеть в неё свою пациентку. Дело оказалось сложнее, чем ему представлялось: безвольно висящие руки не хотели сами нырять в рукава; тело вдруг делалось тяжёлым — одной рукой не удержать; остатки мёда, не успевшие впитаться, перемазали Уилсону ладони, шею и даже щетину, покрывавшую щёки, за которыми не было возможности ухаживать. Наконец Уиллоу стала новой владелицей относительно целой и чистой, пусть и мужской, рубашки, а Уилсону остался только жилет. Костёр потухал, солнце всходило, на бледное лицо Уиллоу возвращались краски. Когда она открыла глаза, её уже ждала кружка из-под мёда, полная воды. Выпив всё в два глотка, Уиллоу более осмысленно посмотрела на Уилсона. Тот едва держался, чтобы не свалиться от усталости, но возникшая на лице сама собой улыбка сил не потребовала совсем. — Мне было плохо, — полувопросительно сказала Уиллоу. Он кивнул. — Но сейчас мне лучше. Хотя и не сказать, что здорово. Это из-за удара током? Он снова кивнул. — Ты такой вымотанный, — заметила она. — Что случилось? — Я ходил за лекарством… — Оу, спасибо большое! — К свиньям. — Что? — Они меня напоили. — Хочешь сказать, чем-то алкогольным? Он кивнул в третий раз. — Потом мы били пчёл и мандрагору. Кстати, теперь у нас есть оружие. Уиллоу посмотрела на него с каким-то жалостливым пониманием и уступила место под навесом. Он не стал возражать, рухнул на подстилку, положил под голову руку. — Уилсон, — услышал он уже сквозь сон, — а почему на мне твоя рубашка?