Отзеркалье

Следующие несколько дней Уиллоу была ни на что не годна. Уилсон приносил толстые ветки и хворост для костра, овощи и орехи, траву, а она только сидела и смотрела на огонь. Её разъедал изнутри противный, как изжога, стыд. За то, что переоценила себя и полезла в пекло, за то, что валялась в горячке, заставила за себя волноваться, оказалась бесполезной. И продолжала оставаться такой. Про алкогольные приключения со свиньями она решила не спрашивать. Сложно было бы говорить о таком серьёзно. Но что бы ни произошло, пока она лежала без сознания, а добытое лекарство помогло; к тому же теперь у них появились бутылка, где можно хранить воду, кружка и тяжеленная дубина, с которой ловко управляться не получалось ни у неё, ни у Уилсона. Безделье порождало тоску иного рода. Никогда раньше Уиллоу и предположить не могла, что, вырвавшись из неприветливой и серой жизни, она станет с нежностью вспоминать тихие вечера в кругу семьи, прогулки, когда можешь уйти в свои мысли, чувствовать на лице теплоту солнца и ласковые прикосновения ветра, вслушиваться в спокойный (а не зловещий) шелест листвы. Желать ещё раз увидеть улыбку отца и ощутить мягкость маминой руки. — Ты скучаешь по нашему миру? — спросила она однажды вечером Уилсона. Вся необходимая для выживания работа на сегодня закончилась, и они просто болтали, греясь у огня. — Я хочу сказать, не по работе, а… по родителям? Может, друзьям? Он задумался. — Мне не хватает бабули, — сказал он. — Но это уже давно. Я ещё сюда не попал. Она у меня умная была, занималась со мной, когда я даже в школу не ходил. Наверное, если бы не она, не получился бы из меня исследователь. А она научила с любопытством подходить ко всему. И даже сейчас, тут мне жутко интересно, что это за мир, как он устроен, как связан с нашим. И всё это благодаря ей. Может, когда выберусь, опишу всё это, опубликую. В память о бабушке. — Но сначала неплохо было бы остановить эту сволочь, что запихивает сюда людей, — заметила Уиллоу. — Кто знает, может, это место не грозило бы смертью, если бы не он. — Это ты верно сказала. Такие эксперименты на людях недопустимы. Или ради чего он нас сюда?.. Сложно придумать. Но его и правда нужно передать властям. Только, какой силой он обладает, если смог воздействовать на меня на расстоянии… С помощью приёмника. Прошлое, откликнувшись на эти слова, встало у Уиллоу перед глазами скептическими лицами людей в белых халатах. — Это если нас не примут за парочку психов, — ответила она. — Меня и без этого полгорода считает ненормальной. Представь, придём мы в полицию и скажем что? Что профессор психиатрии отправил нас в другой мир с живыми тенями? — Но это же правда! — искренне возмутился Уилсон. — Правда иногда звучит как бред больного. Она с грустью посмотрела ему в глаза, и он, увидев безнадёжность её печальной улыбки, молча кивнул. — Но ты не думай, я это так не оставлю! — сказала она уже бодрее спустя минуту, когда злость сменила тоску. — Не знаю как, но не оставлю. Если я вернусь, то у меня уже не будет работы — никому не нужна пропадающая без предупреждения сотрудница. Родители… представления не имею, как буду оправдываться перед ними. Максвелл разрушил мою и без того не самую устроенную жизнь. Уилсон повернулся к ней, и Уиллоу показалось, он хочет что-то ответить, но его взгляд опять опустился. — Нужно будет всё это обдумать, — тихо пробормотал он. — Узнать больше. Об этом мире, самом Максвелле. И только после этого что-то решать. — Хорошо звучит, — усмехнулась Уиллоу, — только вот возможностей у нас пока маловато. Через пару дней, когда она набралась достаточно сил, чтобы справляться с ежедневной работой, Уилсон подошёл к ней, смущённый, но явно настроенный на серьёзный разговор. — Когда мы… со свиньями были в лесу, где-то на северо-восток отсюда, — сказал он, — у меня снова возникало это чувство, словно нужно идти в определённую сторону. Как прозрение. Звучит абсолютно антинаучно! И мне самому чуждо такое чувство. Уиллоу терпеливо ждала, пока он, с трудом подбирая слова и пряча взгляд, пытался рассказывать свою историю. Она никогда особенно не задумывалась, каково ему приходится в этом мире. В своей обыденной жизни сама она постоянно сталкивалась с чем-то чуждым. И в таких же обстоятельствах она оказалась, пройдя сквозь зеркало в кабинете Максвелла. Из всей этой ситуации единственным светлым пятном пока что выделялся только Уилсон, которого с ней вдвоём окунуло в сумасшедшее выживание. А ему оно давалось с большим трудом. И различие крылось не в уме или силе, просто его взгляды, его приверженность разумности, доказуемости и порядку не могли спокойно принять алогичный, во многом мистический мир. И если бы Уиллоу как-то могла помочь ему с этим справиться, она бы попыталась. — Но это чувство, оно меня не покидает, — продолжил он. — Как зов какой-то. Словно там, на пляже, но севернее, должно находиться нечто, что мы ищем. — Давай сходим, — поторопилась предложить Уиллоу, пока он окончательно не смутился. — Правда? — Да, почему нет? Цель мы пока не выбрали. К тому замку возвращаться… не по силам. Да и все зеркала, что я там видела, были разбиты, и из них лезла какая-то гадость. Так что нам в любом случае пришлось бы исследовать это место дальше. Можно и с севера начать. Уилсон выдохнул с облегчением, и это заставило её улыбнуться — хоть в чём-то она упростила ему задачу. В этот день дул сильный ветер, и пока они шли по берегу, Уиллоу отмечала, что Уилсон постоянно растирает голые теперь руки и всматривается вдаль. Приходилось делать частые остановки — Уиллоу ещё была слаба. Она присаживалась на камень, разглядывала желтеющий лес, жухлую — без намёка на летнюю зелень — траву и старалась не выглядеть виноватой из-за того, что задерживается. В конце концов, думала она, скоро всё восстановится, уже нет боли и даже не осталось шрама. Если выдастся возможность, стоит попытаться достать ещё этого целебного мёда. Правда, если гигантские пчёлы не выдумка опьяневшего Уилсона… Двигаясь дальше, они стали примечать следы явно человеческой жизни: кто-то рубил деревья и оставлял пни, возле кроличьих нор лежали обрывки плетения, пронизанные ветками. Уиллоу сказала, что это сломанные ловушки, и, подумав, добавила, что сможет сделать такие же. Пройдя немного, у самого леса, они обнаружили заросший огород — кто-то копал тут грядки и пытался, как и свиньи, выращивать овощи, но всходы давно засохли. На когда-то рыхлой, а сейчас сбившейся в комья и припорошенной сухими листьями земле лежали вилы. Грубый на вид инструмент, очевидно, мастерили вручную. Вряд ли его сделали свиньи, да и рядом не было ничего, похожего на описанные Уилсоном домики. Но огород на пустыре никто не разводит, это Уиллоу понимала точно. Она более внимательно осмотрела окрестности. Куст орешника, растущий там, где лес переходил в травянистый берег, показался ей чересчур уж густым. После пары потягиваний ветки разъехались, и на месте куста оказалась замаскированная под него палатка. Рядом, прикидываясь полым бревном, стояло что-то вроде ящика или сундука с крышкой. Второй такой же нашёлся ближе к грядкам. Так обострившаяся интуиция Уилсона привела их с Уиллоу к жилищу другого человека или людей. Только вот обитатели эти уже, по крайней мере, несколько недель тут не показывались. Кроме засохшего огорода об этом говорило развалившееся кострище, из которого ветер выдул все угли. Уилсон заглянул в один из сундуков-ящиков и с интересом принялся копаться в содержимом. Не желая мешать ему, Уиллоу зашла в палатку. Она оказалась просторной и почти пустой, хотя на полу ещё оставались следы вещей, которые владелец, видимо, забрал с собой. В углу лежал свёрнутый спальный мешок, а на нём — завёрнутый в несколько слоёв плотной ткани прямоугольной формы предмет. Уиллоу развернула ткань, в руки ей легла толстая, в кожаной обложке тетрадь, исписанная красивым, но торопливым и изменчивым почерком. Прочтя первую страницу, Уиллоу прервала себя и побежала за Уилсоном. Остальную часть находки они читали вдвоём.

***

Меня зовут Уоррен Херби, я профессор Корнеллского университета. Когда-то в Вейл Корнелле у меня обучался человек, которого звали Уильямом Картером. Ради аспирантуры он прибыл из Великобритании, показал себя хорошим студентом, становился неплохим врачом, интересовался психиатрией и надеялся связать с ней своё будущее. Но гением назвать его было нельзя. Он обладал умом, но не выдающимся, ему не хватало ни смелости первооткрывателя, ни свободы взглядов, ни уверенности в своих силах. Уильям пытался писать научные работы, но все они выходили вторичными. Много читая и хорошо анализируя чужое, он не открывал своего. Поэтому ему никогда не светила профессорская степень и соответствующая должность при Университете. И я ему об этом сказал прямо, когда он спросил меня. Тогда Уильям продемонстрировал должную скромность, согласился со мной и, завершив обучение в местной клинике, уехал в родной город. Я не следил за его жизнью, мы не вели переписки, да и, если быть до конца честным, я про него совершенно забыл. У меня были другие, более способные, ученики. Я участвовал в их исследованиях, помогал, подсказывал; сам тоже старался не пропадать из вида научного сообщества, посещал конференции, участвовал в докладах. В общем, старался вести себя соответственно учёному мужу, недавно разменявшему шестой десяток, необременённому семьёй или умирающими родителями. Когда Уильям появился в дверях моего кабинета, я его тотчас узнал, хоть и не виделись мы больше десяти лет. Тот же высокий рост, спрятанный лёгкой сутулостью, опасливый взгляд за стёклами очков, неуверенный голос. Можно подумать, будто я предаюсь сентиментальным воспоминаниям, но нет — это важно! Важно, потому что после этой нашей встречи Уильям стал меняться. Тогда же… он был охвачен новым открытием, говорил сбивчиво, сумбурно. В тот вечер я понял, что он нашёл некий текст, в котором описывались техники воздействия на сознание. Отчасти это походило на введение пациента в состояние гипноза или глубокого транса, но воздействующим элементом служил не просто врач. Им выступала некая сила, которую подчинял себе проводящий сеанс. Сила эта проникала внутрь уязвимого в трансе сознания и сама по себе подчиняла себе человека. Речь шла не только об избавлении от неврозов, страхов, навязчивых состояний. Автор текста предполагал полную передачу воли клиента под контроль ведущего. Я прервал Уильяма уже тогда, сказал, что это не просто не соответствует современной научной парадигме, но и вообще звучит скорее как религиозный, больше языческий, дикарский обряд. Уильям спорил, приводил какие-то аргументы, довольно смешные на тот момент. Потом достал книгу. Я заглянул в неё просто из вежливости. Выглядела же книга, признаю, внушительно. Древняя на вид, с ссохшейся кожаной обложкой, посеревшими страницами, она была написана анахроничным, но узнаваемым английским языком. При беглом знакомстве стало ясно, что описанная Уиллом практика — не самое дикое из того, что предлагал сей фолиант. В нём предполагалось наличие мира, отделённого и отличного от нашего, но способного с ним соединиться. Описывались особенности этого мира, временные циклы, флора и фауна, материковые образования и… магия. Магия и некие сущности, не живые и не мёртвые. Не имеющие тел, но обладающие сознанием. Это их хотел подчинить себе Уильям, извлечь из другого мира и открыть с этим свой метод излечения душевных расстройств, даже — целое направление в медицине. Конечно же я его высмеял. Старался быть мягче, но, наверное, этакая грубость при столкновении с очередной антинаучной теорией свойственна каждому учёному. Хотя Уильям относился к этому с серьёзностью. Кто знает, возможно, в душе он никогда и не был учёным. Ушёл он от меня тогда сконфуженным и пристыженным. Но вернулся, чтобы ответить и устыдить меня. Времени прошло немного, поэтому случившаяся в нём перемена так меня поразила. Ни следа не осталось от неуверенности и скованности в позе, черты лица его заострились; он даже, казалось, вырос на целую голову. Пропали очки, и смелый, почти нахальный взгляд теперь пронзал насквозь. С ним был всё тот же фолиант и предмет, который я вначале принял за карманные часы. Однако когда круглая крышка отворилась, я увидел двойное зеркало, и из этого зеркала, подобно дыму, вырывались тени. Они заполнили собой мой кабинет, а затем — не успел я ничего сказать и даже подумать — они проникли в меня, просачивались в нос, рот, глаза. Следующие несколько дней я помню смутно. Знаю, что передавал Уильяму, который вдруг стал именоваться профессором Максвеллом, свои разработки, что составлял, как под диктовку, письма и рекомендации коллегам, где всячески расхваливал новую звезду психиатрической науки. Я передал ему свою практику и место преподавателя. Не знаю, как пошёл на такое ректор. Хотя, скорее всего, помогли те же тени, что управляли мной. В конце я был у него дома, перед большим — в человеческий рост — зеркалом, и Уильям… нет, теперь уже Максвелл обещал, что сейчас я и моя научная парадигма можем встретиться с новой реальностью и доказать ей всё, что посчитаем нужным. А потом, кажется, он сказал: «Передай Чарли… хотя нет, просто выживай». Но, возможно, я услышал это неверно. И вот я оказался здесь. Сначала я воспринимал окружающее как иллюзию, созданную Максвеллом. Но вскоре понял, что никакая иллюзия не длится так долго, не отличается такой стабильностью. Да и мой разум был ясен и чист, не отмечалось нарушения хода суждений, и мышление было в порядке. Мне пришлось принять новый мир как действительность и приспособиться. Если этот дневник кто-то читает, то реальность Максвелла взяла верх надо мной и привела меня к смерти. Но сейчас, когда я пишу эти строки, я собираюсь призвать на помощь весь ум, который сделал меня успешным и уважаемым человеком, чтобы протянуть тут как можно дольше и найти выход. Безусловно я начал с изучения данного мира. Что же, он отличается от нашего, и существенно. Время тут движется стремительнее, если позволено выражаться так просто. На мой взгляд (к сожалению, я лишён измерительных приборов, метрик и любых сравнительных приспособлений. Только собственные ощущения — мои эмпирические данные), сутки тут длятся в два раза меньше, чем на Земле. Быстрее — гораздо — сменяют друг друга сезоны. Крайне важной особенностью, которую я отношу к атмосферным явлениям, предстаёт теневой туман. Он возникает с сумерками, обладает способностью принимать форму, схожую с фигурой животных, людей, неизвестных мне монстров, а также зачастую человеческих рук. Туман активно избегает освещенных мест, однако, принимая чёткую форму, он обретает возможность гасить небольшое пламя, вроде костра или факела. Наряду с этим, целенаправленного использования огня против себя туман старается избегать. Я заметил, что теневые фигуры можно полностью прогнать большим количеством зажжённых ночью факелов (увы, это очень затратно). Многие знакомые с виду вещи тут обладают необычными, даже мистическими свойствами. Так, к примеру, я утверждаю, что некоторые деревья меняют своё положение, пока не находятся под наблюдением. Я обнаружил и привожу в конце этого дневника описание и зарисовки цветковых растений двух видов. Первые — с тёмными лепестками, похожими на шипы, чьи цветоножки заметно удлинены и сами образуют фигурные завитки. Эти испускают зловоние, сходное с запахом гнилого мяса. Либо сам этот запах, либо невидимые глазу флюиды, исходящие от данных растений, оказывают влияние на психику человека. Я отметил спутанность сознания, раздражительность и подозрительность. При длительном контакте указанное сопровождается слуховыми иллюзиями и галлюцинациями по типу шума, шёпота и окликов. Второй тип внешне схож с земными цветами, но испускает едва заметный свет. Влияние этого вида — обратное: сознание обретает ясность, эмоциональная сфера — стабильность. Поверхность планеты (если это, конечно, планета) куда разнообразнее нашей. И это при малом (по моим подсчётам) размере материка. За пару дней бодрого марша можно из одного климатического пояса добраться до другого. Голые каменистые склоны сменяются густыми лесами, те — болотами; затем внезапно ты оказываешься в пустыне. Попадались мне и места, которые я не мог бы описать с точки зрения земной географии. Они казались мне искусственными, чуть ли не игрушечными. Ковёр, повторяющий шахматную доску, механические фигуры, снабжённые боевыми системами, которые либо являли собой чудо современной науки, либо были ненаучны, как и само чудо Максвелловского фолианта. Однажды я дошёл до крепости со схожим биоценозом. Рассудив, что в здании могут быть подсказки к обратному пути, я рискнул пройти в эту цитадель сумасшествия, но то была ошибка. Механизмы оказались стражами и не желали пропускать меня внутрь. К счастью, я довольно быстро оценил их боевую силу и отступил. Больше в ту крепость я проникнуть не решался, даже обзаведясь подобием брони и оружия. Их, кстати, я смастерил, пользуясь инструментами, найденными тут же, на побережье. Я обнаружил около трёх останков чьих-то лагерей, разной степени устроенности и заброшенности. В одном, судя по всему, жили несколько лет. Другие были сооружены наспех, но там сохранились припасы, материалы и нужные мне инструменты. Я отмечу их местонахождение на изображенной мной карте в конце этой записной книжки. Там же я приведу ряд лекарственных средств из местного сырья (спасибо курсу фармакологии, который помнится ещё со студенческих времён!), а также список и описание съедобных растений и животных видов, обитающих тут. Следующей целью моих поисков стал «Чарли». Зацепка была слабая и сомнительная, но выбор мой оказался невелик. За год с небольшим я обошёл большую часть материка, детально осмотрел все следы человеческой мысли и деятельности в лагерях, но никаких упоминаний Чарли я не нашёл. Это, я уверен, человек, явно знакомый Уильяму или Максвеллу — не столь важно. Неизвестно, друг он ему или враг, но я отметил ноты сожаления в голосе профессора, когда он говорил об этом Чарли. Очевидно, что их связывало нечто сильное, возможно как раз тайна этого мира. Так что этот человек — моя надежда. Что же, мной была открыта пещера на севере материка, это около сорока с лишним километров от того замка, который, судя по движению солнца, находится ближе к югу местности. В пещере я нашёл записи и рисунки на стенах углём. В основном — рисунки. Они изображали тёмные фигуры с непропорционально длинными руками, иногда просто руки, книгу и отдельные листы из неё. А также — уже совсем другие по стилю — женщину, которая попадает в эти огромные руки и не может вырваться. Среди записей я неоднократно встречал имена «Макси» и искомое мной «Чарли». Вся эта роспись наличествовала исключительно у входа в пещеру, далее проход сужался, и каменные стены покрывали разве что мох и сырость. Завтра я планирую выступить с недельным запасом провизии в экспедицию. Эта пещера очевидным образом являлась или является обиталищем человеческого существа. И вероятность того, что этот человек — Чарли, очень высока. Кем бы он ни оказался, у него могут быть сведения, как выбраться из этого мира и ловушки Максвелла. Свой дневник я оставляю тут на случай, если в этой пещере кроется опасность. Так меня смогут найти и оказать помощь. Или… если читающий мои записи найдёт их слишком поздно, я хотя бы предостерегу его от исследования этого места.

***

Закончив, они долго молчали. Первой заговорила Уиллоу. — Да уж, ты теперь и правда предсказатель какой-то. Раз этот лагерь с дневником нашёл, — сказала она. — Прислушаюсь к твоим словам, сказанным ранее: что это всё воздействие данного мира, и когда-нибудь я забуду об этом, — ответил Уилсон, сжимая в руках дневник так сильно, что у него побелели пальцы. — Итак. Тут действительно раньше бывали люди. — И, по крайней мере, кроме нас, сюда послал ещё одного человека всё тот же тип, Максвелл. — Он открыл способ управлять сознанием с помощью сущностей из этого мира… С помощью… теней? Он задумчиво хмурился, тёр брови, листал дневник, а потом вдруг воскликнул: — Ну конечно! Уиллоу вопросительно поглядела на него. Уилсон был возбуждён почти до беспокойства, он вскочил на ноги и начал вышагивать в тесном пространстве палатки. — Перед тем как попасть сюда… Мой последний, то есть предпоследний эксперимент. Я изучал взаимодействие различных электромагнитных волн друг с другом… Впрочем, это не столь важно. Я зафиксировал их! Тени. Когда фотоны попали на зеркальную поверхность одного из моих приборов, то показатели резко изменились. Появилось новое явление, индуцирующее колебания невероятных частот. Тогда они, наверное, были недоступны зрительному восприятию, поэтому я не увидел ничего. Но я вызывал их своим экспериментом, только начал изучать… думал, зеркало превращается в некий преобразователь, который наделяет новыми свойствами окружающую среду. Но это были Тени. Видимо, Максвелл в тот момент уже имел к ним доступ. Он узнал, что я экспериментирую с Тенями, и заговорил со мной с помощью радио. А то, что произошло дальше, похоже на описанное профессором Хёрби воздействие Теней на сознание. Меня околдовали, и я сам отправил себя сюда. Как же я не связал всё это раньше? Глупец! — То есть, Максвелл как-то понял, что ты узнал про его секрет, и избавился от тебя? — Видимо, да. Как и от не признавшего его наставника, — Уилсон опустил руку на дневник. — И… от тебя? Уиллоу рассмеялась: — Только вот я ему не угроза, и пользы от меня ему никакой нет от того, чтобы меня сюда запихивать. Её слова заставили Уилсона задуматься, но размышления не привели ни к чему — он пожал плечами, сказал, что эту загадку они, наверное, разгадают, если выберутся отсюда. — Значит, профессор пытался проникнуть в замок. Я нашла чьи-то следы там, рядом. Видимо, это он оставил, — вспомнила Уиллоу. — Но там он, как и мы, ничего не нашёл. И пошёл в пещеру. — И не вернулся. К этому добавить было нечего. Они снова замолчали. А Уиллоу думала, что всё это не зря, и раз уж они нашли лагерь, куда более устроенный, чем их, с припасами, где человек выживал куда дольше их, надо пользоваться. Пусть дальнейший путь и выглядит пока невозможным, они могут сделать хотя бы несколько шагов. — Надо перебраться сюда, — сказала она твёрдо. — Тут легче жить. И профессор мог оставить рядом другие подсказки. К её радости, Уилсон спорить не стал.