И все созвездья так близки

Регулус молчал. Он просто не знал что сказать, из всех возможностей, он даже не рассматривал ту, где его мать была бы мертва. Она была силой природы, ураганом и тропическим ливнем, она всегда казалась такой… живой. Видеть ее портрет, тень, запечатленную копию, казалось почти кощунственно. Это было невероятно больно. Всего какие-то считанные дни назад, он вышел из дома, тайком, специально рассчитав так, чтобы не столкнуться с ней. И вот уже… — Значит, мой второй блудный сын и наследник наконец-то вернулся, — медленно произнес портрет. Кажется, его мать устала ждать, пока он справится с собой. — Мама, вы… — Мертва, да, этот факт очевиден для всех, кто обладает унцией разума, — сухо фыркнула Вальбурга. Его мать больше всего на свете не любила обсуждать очевидные вещи. Регулус на секунду прикрыл глаза. В своих переживаниях он разберется позднее. — Мне так жаль, я… Отец он тоже? — Умер? Разумеется. Где ты пропадал, Регулус Арктурус Блэк?! Я не верила в твою гибель, хотя все эти глупцы и твердили иначе. Мы искали тебя, но не было тебя ни среди живых, ни среди мертвых. Так где ты был? Вальбурга встала с кресла и подошла к самому краю полотна, ее слова был пропитаны, словно ядом, разочарованием и гневом. Вполне, впрочем, им заслуженным, и оттого еще более горькими. Она имела права требовать ответы. Где он был…это был законный вопрос. Вот только ответ был невероятно длинным, так как Регулус и сам не знал точного ответа. Даже приблизительной теории не было, хотя, наверное, чуть позже он должен будет написать о произошедшем в своем Гримуаре. Но сейчас и здесь он должен был хотя бы что-то сказать. Вот только слова по-прежнему застревали в горле. Как объяснить, облечь в слова все что произошло с ним недавно? Тому, кто вряд ли согласится с ним, он знал свою мать, его поступок она вряд ли когда-либо сможет принять. Но начать говорить было надо, так как молчание все затягивалось и затягивалось, и взгляд портрета становился все холоднее. — Я… был невероятно глуп, мама. — Я требую ответа, а не этого жалкого блеяния! Ты, наш Наследник, оставил дом и семью, и ушел куда? Что было настолько важным? Отвечай мне! Сейчас Вальбурга кричала, ее привычно тонкий голос резал слух, заставляя по-мальчишески съежиться. Обычно так она разговаривала с Сириусом, Регулус часто слышал почти те же слова, тот же тон, обращенными на брата. Но никогда с ним. Регулус ни единожды не удостаивался такой выволочки… Она была в своем праве требовать ответа, пусть портрет и не был в полном смысле слова его матерью, всего лишь слепок ее личности. Но проигнорировать ее он просто не мог. Поэтому, вздохнув, он начал рассказывать. Не все, конечно, о хоркруксе он решил не упоминать, все-таки эта информация была слишком чувствительна. И пока что, он опасался делиться ей с кем-либо. Он говорил и говорил, сбивчиво и сумбурно, перескакивая с одного на другое, местами не слишком последовательно. Лицо портрета почти не менялось, оставаясь все таким же, вежливо-отстраненным. Было не понятно, готовится ли она к очередной бранной речи, либо просто настолько опешила, что и слова подобрать не может. — Мордред и Моргана, за что? Как я смогла воспитать двух законченных гриффиндорцев… — с какой-то задумчивой обреченностью спросила Вальбурга, когда он, наконец, замолк. — И ладно Сириус, тот с детства был упрям сверх всякой меры и отказывался думать своей головой. Но ты, Регулус? — Я… я не мог поступить иначе. — Не мог, значит. У тебя было миллион вариантов, но ты выбрал рискнуть своей шеей, будущим всей семьи и ради чего? А, впрочем, кому я все это говорю… — она села обратно в кресло, внезапно успокоившись. Несколько минут в каком-то созерцательном молчании изучала его, словно бы пыталась разглядеть что-то ему неведомое. — Значит, магия вернула тебя сюда и сейчас? Как интересно… Ты уже знаешь… почему? Переход от возмущения, к деловому, несколько насмешливому, тону был настолько внезапен, что Регулус опешил. Почему… он не задавал себе этот вопрос, не было времени, слишком быстро все менялось. Он только сегодня стал более-менее связно думать. Но вот его мать явно на что-то намекала, на что-то большее. О чем он, разумеется, не знал, но должен был знать. Он действительно должен был выяснить почему магия вернула его именно в это время, не через год, ни двести лет спустя. Очевидно, была какая-то причина, какая-то связь, о чем его мать была осведомлена. — Нет, — коротко ответил он, признавая очередной свой промах. — Мой глупый сын, ты же не думал, что это просто совпадение? Что ты вернулся в тот же год, всего несколькими неделями после того, как… А, впрочем, еще слишком рано для этого разговора. Ты, я вижу еще не вполне здоров, — Вальбурга поднялась. — Я навещу тебя завтра, не думай, что наш разговор окончен и твой проступок забыт. Твое поведение мы обсудим отдельно, кажется, ты забыл что пристало и не пристало Блэкам. И она удалилась, но Регулуса жег этот насмешливый взгляд в ее глазах. Она определенно знала что-то, но вряд ли собиралась сообщать ему, по крайней мере без каких-то действий или слов с его стороны. Что значит быть Блэком, да? — Так что сказал месье Вильнёв? Он никогда не сможет колдовать? Ты так спокойна, Вальбурга, я бы не выдержала такой новости о моих детях… — Блэки не проявляют слабости, слабость что кровь в воде, привлекает лишь акул, — холодно обрывает поток неискренних излияний Вальбурга. — Они не кланяются и не отступают перед трудностями, — Но колдомедик… — Да что знает этот шарлатан о моем сыне? Регулус — Блэк! — Но ты не можешь отрицать, что мальчик страдает, тело не справляется с магией, отвергает ее, магический выброс, а ему уже почти четыре — просто убьет его. — Я знаю. — И все же? У тебя есть какой-то план, так? Иначе ты бы не сидела в гостиной за чашкой чая. Я знаю тебя не один год и ты не зря вызвала меня сюда сегодня. Вальбурга вздыхает, устало и безрадостно. — Есть… ритуал, — наконец признает она. Ее собеседница, Мелания Блэк, замирает, словно бы просчитывая вероятности в уме. А потом бледнеет и отставляет чашку. — Нет, ты не можешь говорить о нем… — Кровь за кровь, жизнь за жизнь — старый как мир договор. Разговор затихает, Регулус, сейчас прячущийся в коридоре, не может ничего услышать. Он не понимает, что обсуждают взрослые и подслушивать не должен. Если поймают, то накажут обязательно. Но он так устал лежать в кровати — это безумно скучно. И разговор касается его… Поэтому он должен знать. Должен. — Ты или Орион? — Мы не подходим, наша магия плохо резонирует с сыном… Ты права, я не могла просто сидеть и ничего не делать, ожидая смерти своего ребенка. И, как мать, ты должна будешь понять меня как никто другой… Регулус слышит как со звоном разбивается о мраморный кофейный столик чашка из тончайшего фарфора. — Ты будешь проклята, эта магия не зря под запретом, Орион никогда не простит тебя… — голос бабушки Мелании звучит неестественно, словно слова даются ей через силу. — Он знает. И пусть и неохотно, но согласился со мной, у нас нет другого выбора. — Про…кля...тие... погхлотхит в...вас о...бо…их, — Я… знаю. Но будущее нашего рода — наши дети. Прости меня, Мелания. Но я обязана так поступить… Левикорпус! Регулус примерзает к полу. Он не понимает что происходит, но что-то значительное. Огромное. Ему надо уходить, если мать застукает его тут, то точно накажет, но ноги отказываются двигаться, словно задеревеневшие. Мать подходит к дверям, Регулус слышит ее шаги, все ближе и ближе… Он садится на пол, сжимаясь в комок, надеясь стать невидимым. Но, конечно, мать замечает его сразу, как только выходит. Он не вспоминал о том дне много лет. Тогда, мальчишкой, он даже не понимал происходящего… и лишь много позже, смог осознать что именно тогда услышал. Что сделали его мать и отец ради него. Ради рода. Именно из-за этого он не мог поддержать бунтарство Сириуса против родителей. Он любил своего брата, но он был обязан родителям всем. И он всегда хотел быть хорошим сыном, чтобы оправдать их жертву. Блэки не проявляют слабости, слабость что кровь в воде, привлекает лишь акул. Они не кланяются и не отступают перед трудностями. Он хорошо запомнил эти слова… Или думал, что запомнил. Ведь он долгих три года склонялся перед тем сумасшедшим. И отец и мать не вмешивались в его решение стать Пожирателем, даже гордились им. Или он думал, что они гордятся, ведь его мать никак не возмутилась тому, что он восстал против Темного Лорда. Скорее, ее разочаровало, что он так и не преуспел. Той ночью он долго не мог заснуть. А когда усталость, наконец, заставила его забыться, то ему впервые за это время приснился сон. Мертвые глаза инфери смотрели на него из темной, холодной озерной глади и склизкие руки все тянули его вниз, во тьму, и он отчаянно барахтался, пытаясь сделать хотя бы еще один вздох, но чувствовал, как легкие заполняет вода…