Сказания Лунного юэбина

Юэбин на семнадцатый год жизни: «Борьба всегда оправдана, если знаешь, к чему стремишься»

      — Папочка, а что такое Изумрудная долина?       — Тебе рано знать об этом, сынок.       — Изумруды… это ведь зелёные камни?       — Верно.       — Значит, там должно быть красиво!       — Ты прав.       Было красиво. Сколько Лу Хань себя помнил, Изумрудная долина всегда напоминала бархатисто-зелёное море с голубоватым отливом. Дикие травы колыхались на ветру, даруя безмятежность. Долина раскинулась между царствами и никому не принадлежала, являясь заповедным местом, но с началом затяжной войны, что длилась уже двадцать лет, окрасилась в багряные тона, сверкая рубиновыми каплями после жестоких битв.       Память хранила яркие картины того дня, когда в последний летний месяц Южное Шу напало без предупреждения, подступив к границам со стороны завоёванной части Северного Цао. Лу Хань помнил, как не хотел отпускать Сехуна, не готового к битве, вести отряды на врага; помнил, какая неразбериха происходила во дворце и в его сердце, трепещущем в предчувствии беды. Трое суток не было никаких вестей, и лишь на четвёртые до них добрался измождённый долгой дорогой гонец. Упав на колени, воин сообщил, что южане отступили, успев перебить несколько отрядов.       — А мы сегодня навестим отца?       — Конечно, только нарвём красивые цветочки в саду.       — Можно мне выбрать?       Гонец не сразу поведал о смертельном ранении императора. Когда остатки отрядов вернулись, знамёна на паланкине Сехуна были приспущены, а генералы и свита хранили молчание. Столица и весь Западный Мин погрузились в траур, скорбя о кончине правителя, но Лу Хань, чья душа словно умерла вместе с мужем, не имел права предаваться безутешному горю, готовя царство к официальному представлению нового Сына Неба.       — А что там?       Сжав маленькую ручку, Лу Хань оглядел место, в которое они забрели в поисках цветов. Впереди высилась затянутая плющом Лунная беседка, одинокая и по-прежнему заколоченная. Налетевший ветер заиграл листвой, и неожиданно Лу Хань услышал слабый звук струны. Вспомнив о заточённом гу-чжэне, омега расслабленно выдохнул, растягивая губы в мимолётной улыбке. Он скучал по временам, когда беседка оживала в Праздник середины осени, наполняя сад игрой и ароматом свежих юэбинов.       — Папа! Чей это домик?       — Он принадлежал твоему брату, Гэн.       — А почему у него нет окон?       — Его заколотили.       — Зачем?       — Наверное, чтобы… забыть. Спрятать от чужих глаз что-то ценное и не видеть самому.       Струна гу-чжэна дрогнула ещё раз, повинуясь ветру, что прокрался сквозь узкую щель между досок. Позволит ли Чанёль когда-нибудь вернуть Лунную беседку к жизни или навсегда укроет ото всех? Лу Хань не хотел гадать, он желал спросить напрямую, но не мог пробиться к сердцу сына, что закрыл его наглухо в день, когда расстался с Бэкхёном.       С тех пор, как Чанёль стал императором, прошло три недели. Он отказался от регентства папы и возложил на себя единоличное управление государством. Стараясь не допустить смуты среди приближённых, бывший принц вызвал чиновников во дворец, чтобы заслушать доклады о проделанной работе и варианты решений главных проблем в области законодательства, налогов и политики.       Тронный зал впервые собрал под своими сводами министров и высшую знать Западного и Восточного царств. Слушая уверенную речь очередного правителя округа, грузного беты с козлиной бородкой, император всё больше желал собственными глазами увидеть жизнь провинции и сравнить скупые заученные фразы с реальностью. Он не верил тому, что крестьяне не испытывают нужды в рисе, негодовал от слов об отсутствии тягот в их семьях. Народ был истерзан войной, поэтому разговоры о якобы безбедном существовании за пределами столицы вызывали у Чанёля неприязнь к льстецу.       — Достаточно, наместник Сы. Ответьте, сколько чашек риса съел крестьянин вашего округа у себя дома на вчерашнем ужине?       По толпе пробежал возбуждённый шёпот, ведь предыдущий Сын Неба никогда не задавал подобных хитрых вопросов. Бета, пойманный врасплох, побледнел, затеребил жиденькую бородку и устремил взгляд к потолку, пытаясь на ходу придумать очередную небылицу. Начиная испытывать гнев, Чанёль занёс кисть над свитком с фамилиями чиновников, нашёл нужную и посмотрел на Сы, поражаясь невежеству наместника.       — Вы не знаете?       — Ни в коем случае, Великий хуан-ди. Насколько мне известно, чашек риса было… три.       — Вот как? Ваш округ расположен в месте, неблагоприятном для выращивания риса. Учитывая летнюю засуху, дневной рацион ребёнка будет равняться одной жалкой горстке риса. Сколько, в таком случае, остаётся взрослому человеку?       — Это нелегко исправить…       — Ваша ложь, вот что действительно непоправимо! Вам вверили управление провинцией, но вместо того, чтобы пересчитывать зёрна риса, вы отвлеклись на звон монет. Мы снимаем вас с должности наместника за неисполнение прямых обязанностей. Сдайте печать и отличительные знаки главному министру Лю Бэю.       Сделав пометку рядом с фамилией Сы, Чанёль отложил кисть и разрешил доклад следующего наместника. Униженный бета исполнил приказ и стремительно покинул дворец, провожаемый насмешливыми взглядами, однако не все восхитились жёстким решением. Правящий император с детских лет показывал сильный характер и любовь к чувству справедливости, поэтому ожидать снисхождения или поблажек было бессмысленно: власть сменилась, надев суровую маску. Система тайного налогообложения оказалась под угрозой разоблачения, способной в одночасье оставить на столах скудную чашку риса взамен жареной утки. Уважение к новому Сыну Неба росло наравне с неприятием, порождавшим появление недовольных чиновников.       — Министр Лю Бэй, остались ли ещё нерешённые вопросы?       — Да. Необходимо выбрать свиту для вас и будущего Великого господина.       — Объявите кандидатов.       Поклонившись, седовласый министр развернул свиток и начал оглашать фамилии придворных, чьи жизни могли в скором времени поменяться. В списки попадали с самого рождения, не брезгуя подкупом или оказанием каких-либо услуг. Каждый, кто оказывался в свите, получал шанс быть замеченным влиятельными людьми или обрести покровительство императорской семьи.       — Вы назвали всех?       — Десять самых достойных, по мнению Палаты Церемоний.       — Извольте дочитать.       Поджав губы, министр опустил взгляд в конец списка, скрывая недовольство. Палата Церемоний уже давно утвердила состав новой свиты, помня о придворных и чиновниках, что купили места для своих детей. Если император сочтёт нужным внести изменения, могут возникнуть непредвиденные проблемы.       — Цзин Тянь, сын секретаря императорской канцелярии. Фэн Фуси, приёмный сын чиновника, смотрящего за зверинцем императорского двора. Бён Бэкхён, младший сын придворного сластника.       Чанёль не ожидал услышать имя истинного омеги. Сердце предательски забилось, напоминая о боли и чувствах, что так и не смог позабыть, однако волнение быстро ушло, уступив место гневу. Почему чиновники посчитали этих троих недостойными войти в состав императорской свиты?       — Главный распорядитель церемоний Вэй Шу, объясните, почему придворным было отказано?       Моложавый альфа вздрогнул, не ожидая вопроса, покосился на министра Лю Бэя и прочистил горло, чтобы голос во время ответа звучал как можно увереннее. Тяжёлый взгляд Сына Неба наводил панику, несвойственную для подобных мероприятий. Одно неверное слово — и он закончит так же, как наместник Сы.       — Низкий статус семьи, отсутствие кровной связи с родителями и плохое знание норм этикета не позволяют им сопровождать императорскую особу.       — Разве сын простого секретаря не может прочесть любимые стихи во время прогулок? Неужели ребёнок, взятый на воспитание в семью, не отличит императора от его супруга? Каким образом незнание определённых манер помешает придворному поздороваться и попрощаться?       — Мы вынуждены соблюдать церемониал, заложенный первым хуан-ди.       — Только глупцы могут стоять на одном месте на протяжении многих лет, не пытаясь сделать шаг в сторону. Ваш ответ невежественен, как и вы сами, главный распорядитель Вэй Шу. Нельзя давать волю предвзятости, не потрудившись узнать человека, опираясь лишь на древние церемонии.       И вновь по рядам чиновников пробежал приглушённый шёпот недовольных, что смолк от резкого взмаха руки. Чанёль не собирался терпеть подобное открытое неприятие, желая постепенно изменить церемониальный этикет. Записав собственные мысли, чтобы чуть позже пересказать их придворному летописцу, он подумал, что если бы отец начал претворять изменения в общественной жизни, сейчас было бы проще повлиять на умы загнанного в жёсткие рамки многовековых традиций народа.       — Министр Лю Бэй, проследите, чтобы эта троица попала в свиту. В ближайшее время Палата Церемоний будет реформирована. Вопросы исчерпаны, прошу всех разойтись.       По пути в свои покои Чанёль встретил Лу Ханя и Гэна, что увязался за ним. Младший принц обожал брата, частенько просил составить компанию в играх или рассказать сказку. Ему никогда не отказывали, исполняя все прихоти, кроме одной.       — Братик, устрой фестиваль сладостей!       — Нет, Гэн, мне не хочется.       — Ну, почему?!       Лу Хань улыбнулся, глядя на сыновей, что спорили на опасную тему. Присев на кровать, омега оглядел пустые стены с видневшимися деревянными креплениями. В тот день, когда заколотили Лунную беседку, Чанёль отнёс свитки с красочными драконами в дальнюю комнату библиотеки, сложил в сундук и запер, отдав ключ на хранение начальнику канцелярии. Ссора с Бэкхёном отразилась и на образе жизни альфы: две прошедших весны он провёл в Нефритовом дворце в южной части столицы, чтобы не вдыхать любимый сладкий аромат цветущих персиков, однако всех больше досталось сладостям, коих альфа совсем не желал видеть.       — Мне ведь уже четыре года! Я большой, значит, сам могу разрешить праздник!       — Не можешь. Сначала научись попадать в центр мишени из лука с расстояния в сто шагов.       — Ты вредный, братик!       И вновь Лу Хань изогнул губы в улыбке, что стала редким гостем после смерти Сехуна. Дети были единственной радостью, поднимавшей настроение беззлобными перепалками. Наблюдая за Чанёлем, трепавшим за щёчки насупленного Гэна, омега представлял, что когда-нибудь старший сын начнёт так же задирать своего ребёнка, вот только… ощутит ли он полноценное счастье, зная, что никогда не полюбит всем сердцем их папу?       — Гэн, милый, не расстраивайся. Твой брат говорит не всерьёз и обязательно устроит праздник сладостей, но чуть позже.       Обняв подбежавшего малыша, Лу Хань покачал головой, прося Чанёля не возражать. Гэн умолял о празднике уже несколько раз, но всегда получал отказы, не понимая, что в нём плохого. Наверное, он сильно удивится, когда подрастёт и узнает истинную причину, в основе которой лежало разбитое сердце императора.       — Правда? Обещаешь?       — Обещаю.       — Вот здорово! Можно я расскажу об этом дядюшке Минсоку?       — Беги. И будь аккуратней.       Погладив Гэна по мягким волосам, Лу Хань отпустил сына, что вприпрыжку умчался на поиски любимого воспитателя. Вздохнув, омега встал и подошёл к Чанёлю, изучающему карты военных сражений прошлых лет. Всмотревшись в сосредоточенное лицо, он прикоснулся ладонью к широкому плечу, желая как в детстве привлечь внимание не голосом, а жестом. От карт не оторвали взгляда, но расслабились, показывая, что не сердятся на необдуманный ответ о возможности проведения праздника.       — Чанёль, совещание прошло хорошо? Тебе не требуется помощь?       — Нет, папа. Будет лучше, если я разберусь со всем сам. Не волнуйся.       Когда к нему повернулись, Лу Хань заметил в серьёзных глазах искры тепла, позволяя думать, что сын знает, как удержать власть в своих руках. Внезапно омега вспомнил, что шёл напомнить императору о важном вопросе, требующем скорейшего решения, хотя он бы сделал всё, чтобы продлить момент молчаливой безмятежности, царивший сейчас между ним и Чанёлем.       — Ты не забыл, что в скором времени в столицу прибудет Северный принц?       — Я помню.       Император напрягся и резко наклонился в сторону за очередной кипой карт, от чего рука Лу Ханя соскользнула вниз. Лёгкость стремительно ушла, выстроив между родными людьми стену отчуждения. Обойдя стол, омега встал перед сыном, загораживая солнечный свет. На него неохотно, но обратили внимание, смотря безжизненным взглядом потерявшегося путника.       — Ему потребуется свита. Не желаешь отобрать придворных?       — Пусть выберет сам, так будет проще.       — Проще? А если Кёнсу укажет на Бэкхёна?       Опасный вопрос сорвался с губ Лу Ханя быстрее, чем он успел задуматься о последствиях. На усталом лице отразилась мука, но омеге вдруг улыбнулись, через силу, не собираясь обрушивать гнев на родителя. Чанёль будто на мгновение перенёсся в другое измерение, где не было никаких рамок и запретов, где царил мир, а любовь правила им.       — Надеюсь, они найдут общий язык и не станут враждовать, папа.       Улыбка исчезла, уступая место холодной отстранённости. Император вернулся к работе, однако Лу Хань, сердце которого разрывалось от боли, успел различить в глазах сына гнетущую скорбь. Омега чувствовал чужие эмоции, что когда-то испытывал сам, узнав от отца о скором браке с нелюбимым человеком, на самом деле оказавшимся истинным. Могло ли Чанёлю повезти точно так же или надеяться было не на что?       — Как знаешь, сынок. Не мне спорить с тобой. Позволь заняться отправкой приглашений отобранным кандидатам.       Спустя два дня Бэкхён сидел на прилегающей к спальне террасе, дорисовывая последние штрихи в рисунке белоснежного лотоса. Рядом, на низком столике, лежало приглашение во дворец с официальной императорской печатью. Омега то и дело отводил на него взгляд, считая минуты до момента, когда сможет увидеть Чанёля, по которому безутешно скучал. Лэй, заметив мечтательность в сверкающих глазах, хитро улыбался, подготавливая необходимые вещи и украшения, подходящие для столь значимого мероприятия.       — У вас такие красивые волосы, господин Бэкхён. Если умастить их маслом, они заблестят ещё сильнее.       — Не нужно, Лэй. Лучше смешай сок тутовника с благовониями. Император не должен чувствовать мой природный запах.       — Как вам будет угодно.       Слуга поклонился, взял с туалетного столика, украшенного цветными картинами, фарфоровую чашу и налил из кувшина несколько капель чёрного сока с приятным ягодным ароматом. Начав смешивать жидкости, он остановился, чтобы задержать взгляд на очаровательном омеге, что закончил работу и теперь примерял заколку из слоновой кости. Младший сын сластника Бёна стремительно превращался из нескладного ребёнка в утончённого юношу с мягкими чертами лица и соблазнительной фигурой, однако игривый характер и острый склад ума оставались теми же.       — Что ты думаешь об этой картине, Лэй? Она понравится Северному принцу?       Сверкнув ямочкой, омега обернулся к кровати с балдахином, на которой лежал небольшой по размеру бумажный свиток. Изображение играло нежными красками, а расположенные слева и справа от лотоса иероглифы несли в себе пожелания ясного ума и доброго сердца. В простое с виду живописное произведение Бэкхён вложил душу, в тайне надеясь, что Чанёль увидит картину и догадается, кому на самом деле она предназначена.       — Несомненно. Вы столько трудились, мой господин.       — Недолго, всего три дня. Хочется верить, что мне позволят вручить подарок лично.       Смахнув излишки жемчужной пудры с лица, Бэкхён всмотрелся в зеркального двойника, вздохнул и окунул пальцы в прохладную жидкость, поднесённую слугой. Нежная кожа шеи и плеч охотно впитала благовония, окутывая омегу яркой соблазнительной аурой.       — Какое ханьфу желаете надеть?       — Светло-коричневое, с поясом, расшитым серебряными нитями.       — Позвольте закрепить ваши волосы шпильками.       Нефрит придал облику Бэкхёна загадочный вид. Закончив с приготовлениями, омега при помощи Лэя завернул свиток в кусок шёлка, обвязал атласной лентой и прижал к груди, не собираясь расставаться с ним до самого дворца.       У входа в тронный зал, заполненный людьми, их встретил Цзы Тао. Альфа облачился в парадную форму, подчёркивающую статус инспектора армии. Поприветствовав омег, он невольно залюбовался цветущим видом Бэкхёна, что раскраснелся, ожидая появления императора.       — Мне радостно слышать, что тебя выбрали в состав свиты, Бэкхён.       — Всё благодаря тому, что ты надоумил. Сам бы я не решился.       Цзы Тао благодарно улыбнулись, склоняя голову в смущении. Они до сих пор испытывали неловкость во время разговора, будто и не были помолвлены. Альфа воспринял новость о браке спокойно, но когда услышал имя жениха, потерял дар речи. Цзы Тао совсем не хотел враждовать с Чанёлем, видеть грустные глаза Бэкхёна и не по своей воле становиться разлучником, ведь пылкие чувства друзей он заметил сразу.       — Что же дальше?       — Хочу сдать императорский экзамен через два года и попробовать поступить на службу в Палату Церемоний.       — Это нелёгкая задача, но тебе обязательно повезёт!       Цзы Тао был уверен, что Бэкхён справится со всеми трудностями, чтобы находиться как можно ближе к Чанёлю. Омег редко брали на государственную службу, однако, если комиссия наблюдала у кандидата незаурядные способности и познания в законах, шанс вынесения положительного решения возрастал. Сам он не станет препятствовать работе будущего мужа, понимая, что для этого шага есть веские причины.       — Пойдёмте, я отведу вас с Лэем в специально отведённое для свиты место.       Присоединившись к наряженным альфам и омегам и попрощавшись с женихом, Бэкхён начал в нетерпении переступать с ноги на ногу, вставая на носочки и пытаясь увидеть, что происходит вокруг. Он находился на небольшом расстоянии от императорского трона и поэтому, как только объявили о приходе Сына Неба, устремил жадный взгляд на знакомую высокую фигуру, неспешно идущую по ковровой дорожке.       Чанёль выглядел великолепно в церемониальной одежде. Шёлковая ткань жёлтого ханьфу струилась плавными линиями, а широкие рукава, расшитые драконами и небесными светилами, почти касались пола. На голове, в такт шагам, покачивалась корона, украшенная нитями жемчуга, что скрывали лицо. Император не смотрел на придворных, устремив величественный взгляд в сторону трона, погружённый в никому не известные мысли. Лишь один Бэкхён чувствовал, что истинный волнуется и не знает, как вести себя с женихом.       Когда Чанёль занял своё место, глаза невольно начали искать Бэкхёна, находя миниатюрного омегу среди ровного ряда выстроившейся свиты. Любимый похорошел, выбрал непривычный тёмный цвет наряда и выглядел серьёзным, разглядывая украшенные цветами стены. Отвернувшись, император стал гадать, обратит ли на него внимание Бэкхён после давней ссоры. Спустя мгновение выразительный взгляд скользнул в его сторону и замер, будто на что-то решаясь. Прикусив губу, омега раскрыл веер и заслонил половину лица, чтобы никто не видел улыбку, украсившую лицо в момент, когда он позволил себе взглянуть на Чанёля.       — Принц Северного Цао, достопочтеннейший Кёнсу прибыл!       Услышав объявление церемониймейстера, Бэкхён повернулся в сторону входа, чтобы не пропустить процессию, появившуюся в тронном зале. Среди многочисленной свиты, разодетой в богатые наряды небесных оттенков, он без труда отыскал того, кто занял место в сердце Чанёля. Принц Кёнсу выглядел прекраснее, чем на картине, что Бэкхён рассматривал два года назад. Высокая причёска, украшенная жасмином, придавала облику омеги непорочность, контрастируя с алым цветом губ и лёгким румянцем на щеках.       Жених смотрел под ноги, скрывая взгляд, отчего со стороны казалось, будто он охвачен стеснением. Поравнявшись с императором, Кёнсу окинул его сдержанным взглядом, склонил голову в приветственном поклоне и развернулся к придворным для официального представления в качестве будущего Великого господина. Наблюдательный Бэкхён заметил, что очаровательные глаза сверкнули слишком ярко, но уже через пару секунд охладели, вернувшись к созерцанию ковра. Чанёль выглядел не лучше, неохотно слушая торжественную речь церемониймейстера. Истинные чувства противились происходящему, раня сердце, отдаваясь в душе Бэкхёна отголосками накопившейся боли.       По окончании церемонии Чанёль передал Кёнсу родовую реликвию, что создал первый император Западного Мин специально для своего супруга. Золотая диадема, украшенная крупными камнями чёрного и красного граната, подчеркнула природную красоту омеги, но не заставила сиять печальные глаза. Когда тронный зал опустел, оставив внутри лишь императорскую семью и приближённых, Чанёль, соблюдая этикет, осведомился о самочувствии жениха, что перенёс дальнюю дорогу.       — Как вы доехали, принц Кёнсу?       — Ничто не помешало мне и моей свите добраться до вас, Великий господин.       — Вы легко одеты. Погода в Северном Цао такая же тёплая, как и здесь?       — Да, в это время года. По крайней мере, на той территории, что ещё принадлежит нам.       — Для вас подготовили спальню в западной части дворца, её окна выходят в сад.       — Благодарю, однако мне по душе больше восточная часть. Люблю наблюдать за восходящим солнцем.       Стоявший рядом с сыном Лу Хань резким движением раскрыл веер и начал обмахиваться, заметив напряжение между двумя особами императорских кровей. Он не имел права вмешиваться и лишь наблюдал за безрезультатными попытками Чанёля привлечь внимание принца. Кёнсу хранил дистанцию и, кажется, остался равнодушным к внешности и манерам императора.       — Прошу вас, выберете себе несколько придворных, что помогут ознакомиться с дворцом, прилегающими территориями и составят компанию во время прогулок.       — Воспользуюсь предложением прямо сейчас.       Поклонившись, принц подхватил широкие юбки и отправился в сторону ожидавших людей. Чанёль спрятал руки в рукавах ханьфу, проследил за омегой и покачал головой. Очевидно, что ни о какой любви в их браке и речи быть не могло. В Кёнсу чувствовался внутренний стержень, что никогда не сломается, это одновременно и восхищало, и создавало проблемы. Супруг императора должен уметь спрятать характер в нужный момент, однако Чанёль сомневался, что жених способен на такое.       — Он смягчится, сынок. Прошу, дай ему время и не сердись, видя в ответном взгляде равнодушие и холод.       Лу Хань приблизился к императору, всматриваясь в хмурое лицо, заслонённое жемчужными нитями. На него взглянули с лёгким укором, давая понять, что не нуждаются в сопереживании.       — Нет, папа, Кёнсу не изменится. Мы не повторим ту же историю, что связала вас с отцом.       — И всё же…       — Довольно. Обещай мне, что через месяц будешь улыбаться, наблюдая, как мы произносим клятвы, стоя у алтаря.       Беззлобно усмехнувшись, Чанёль продолжил следить за женихом, что ответственно выбирал самых достойных. Одарённый музыкальными и литературными талантами, Кёнсу старался найти частичку себя в новых знакомых, не беря в расчёт внешние данные и льстивые улыбки. К сожалению, родственная душа не находилась, и омега впал в уныние, когда остановился около трёх последних человек.       — Вы умеете играть на струнных инструментах?       — Нет, только на духовых и звенящих.       Поджав губы, принц попрощался с мечтой о том, что вечерами будет слушать любимые звуки волшебного гу-чжэна и напевать грустные колыбельные в те дни, когда ветер дует в сторону юга.       — Ваше ханьфу расшито изображениями птиц. Это малиновки?       — Иволги.       Округлив глаза, Кёнсу поразился невежеству омеги, что не мог отличить двух пичужек, дав ошибочный ответ. Поборов раздражение, он остановился напротив последнего юноши, держащего в руках небольшой свёрток. Придворный смотрел на него умным взглядом, ожидая вопроса, и отчего-то принц подумал, что, наконец, нашёл того, кому со временем доверит сокровенные мысли.       — Известен ли вам цветок, что способен сравниться по красоте с жасмином?       — Да, известен. Священный лотос, что нарисован на этой картине.       Кёнсу застыл, безмолвно наблюдая за тем, как омега развязывает шёлковую ткань и медленно раскрывает бумажный свиток, являя взору бесподобный рисунок. Справившись с эмоциями, принц протянул руку и дотронулся пальцами до лепестка, не замечая промелькнувшее на лице придворного сожаление. Бэкхён опять нарушил данное когда-то истинному обещание, хотя какое это теперь имело значение?       — Вы живописец?       — Нет, рисую лишь для себя.       — Вы очень талантливы.       — Премного благодарен за столь высокую похвалу.       Бэкхён склонился в учтивом поклоне, игнорируя завистливый шёпот отвергнутой свиты. Нахмурив брови, Кёнсу жестом попросил их удалиться, оставаясь с удивлённым омегой наедине.       — Мне сразу показалось, что они не смогут составить мне компанию. Эта картина предназначалась кому-то в подарок?       — Да, она была написана для вас, с добрыми пожеланиями.       Приняв свиток, принц вновь восхитился правильными линиями и умело подобранной гаммой, аккуратно свернул и перевязал лентой, пряча в потайной карман ханьфу. Внезапно он ощутил, что на них смотрят, обернулся и не увидел никого, кроме беседующих императора и Лу Ханя. Не найдя в этом ничего удивительного, Кёнсу пожал плечами и обратил взгляд на Бэкхёна, что нервно теребил шёлковую ткань.       — Почему же вы изобразили именно этот цветок?       — Цветущий лотос дарит удачу в любви. Позволив вдохнуть свой аромат однажды, он пленит вас на всю жизнь.       — Боюсь, меня уже давно пленил цветок, что дарует простое человеческое счастье.       Вздохнув, Кёнсу сделал несколько шагов в сторону выхода, пытаясь рассмотреть видневшийся кусочек неба. Бэкхён не сразу, но последовал за ним, вспоминая о нормах этикета. Он был уверен, что омега обронил фразу о загадочном цветке случайно, но какой смысл в ней скрывался?       — Как ваше имя?       — Бён Бэкхён.       — Прошу, Бэкхён, проведите меня в сад. Я наслышан, что он скрывает дивные места.       — Это правда. Пойдёмте, нам нужно обойти дворец по дорожке, выложенной белым мрамором.       Когда они дошли до цветущего островка природы, глаза Кёнсу заискрились, а губы тронула ангельская улыбка. Ступив на широкую тропу, принц нетерпеливо огляделся, заприметил куст пионов и двинулся к нему. Вдохнув пахучий аромат, он задержал взгляд на изящных сиреневых лепестках, над которыми порхали золотистые бабочки. Крылатые красавицы, привлечённые запахами жасмина и замаскированного персика, не боялись омег, бесстрашно подлетая и садясь на одежду.       — И много людей ухаживает за растениями?       — Насколько мне известно, не менее двадцати.       — Сады Северной столицы облагораживает полсотни слуг, но они уступают по своей красоте. Удивительно!       Покачав головой, омега легко взмахнул рукой, отпуская бабочку продолжить прерванный полёт. Следуя за принцем, что свернул на тенистую аллею, ведущую к Птичьему фонтану, Бэкхён начал неосознанно присматриваться к Кёнсу. Слушая восхищённые возгласы при виде декоративных скульптур или диковинных цветов, он всё больше запутывался в себе. Было видно, что омега не стремился понравиться Чанёлю, иначе сейчас не гулял бы по саду, а находился рядом с ним. Возможно, Бэкхён ошибался, однако чутьё подсказывало, что Кёнсу не хочет сближаться с будущим мужем совсем, продолжая на что-то надеяться. Это чувство внутренней борьбы подкупало, делая их судьбы в чём-то схожими.       — Вы замужем, Бэкхён?       Вопрос застал омегу врасплох. Надеясь, что голос не подведёт, Бэкхён присел на бортик фонтана, до которого они добрались, и окунул пальцы в прохладную воду, создавая рябь. Внимательный взгляд принца проследил за рассеянным движением и вернулся к спокойному лицу придворного, успевая заметить в глазах промелькнувшую печаль.       — Помолвлен.       — Вы погрустнели. Наверное, мне не стоило проявлять любопытство.       — Вас обманули тоскливые мысли, что внезапно овладели моим разумом.       Принц беззлобно усмехнулся, скрыв удивление. Он впервые видел омегу, речь которого по красоте не уступала витиеватым фразам императора. Бэкхён не был простым придворным, выдав себя незаурядными способностями уходить от прямого ответа.       — Вы хорошо ориентируетесь в саду. Приходилось часто бывать здесь?       — В детстве.       — Вместе с другими знатными детьми развлекали маленького императора?       — Да.       — Выходит, вы знаете о нём намного больше, чем я.       Бэкхён промолчал, не сумев подобрать достойный ответ. Стряхнув капли воды, он поднялся и предложил сходить в сердце сада, к самой высокой точке. Идя чуть впереди, придворный спиной ощущал пристальный взгляд Кёнсу, рождавший нервную дрожь. Обогнув знакомый куст шиповника, что сильно разросся и выглядел неряшливым, Бэкхён повернул в сторону холма и еле сдержал изумлённый возглас, уставившись на заброшенную Лунную беседку.       — Какое прекрасное место! Но, кажется, слуги давно забыли о нём.       Осматриваясь по сторонам, принц обогнал Бэкхёна, что отошёл от шока и последовал за ним, гадая, почему беседка, из которой они с Чанёлем так любили смотреть на луну, оказалась никому не нужной. Когда до строения оставались считанные шаги, они заметили рядом с ним ребёнка, что пытался заглянуть в щель между досок. Бэкхён узнал в подпрыгивающем малыше младшего брата императора, с которым никогда прежде не разговаривал, видя лишь на картинах в парадном зале дворца.       — Принц Гэн, чем вы тут занимаетесь? Где ваш папа или дядюшка Минсок?       Замерев, альфочка обернулся и хотел убежать, но передумал, уставившись на омег. Пухлые щёчки стремительно покраснели под добрыми взглядами, однако принц поборол стеснение, становясь необыкновенно серьёзным.       — Я убежал от них!       — В таком случае, нам придётся вернуть вас.       — Нет! Сначала мне нужно узнать, что хранится внутри этого домика!       — Позвольте поинтересоваться, зачем?       — Папа сказал, что старший братик спрятал в нём что-то ценное и не может взять обратно. Я хочу помочь, и тогда он обязательно разрешит провести праздник сладостей!       Принц Гэн был слишком взволнован, боясь, что взрослые не поверят. Хитро улыбнувшись, Кёнсу первым откликнулся на просьбу, погладил малыша по голове и подошёл к беседке, раздвигая руками стебли плюща.       — Бэкхён, давайте посмотрим, что там хранится! Неужели вам не интересно?       Омега догадывался, что может увидеть внутри беседки кусочек прошлого, способного разбередить душевные раны. Страх сковал тело, но он переборол себя, чтобы не вызвать лишних подозрений. Встав рядом с Кёнсу, что нетерпеливо, совсем как ребёнок, подпрыгивал на носочках, Бэкхён приблизился к щели на уровне глаз, однако разглядел лишь пыльную половицу да краешек подушки.       — Ничего не видно, слишком темно.       — Жаль! Выходит, это настоящий таинственный сад, что скрывает в зелёном сердце нечто особенное.       Догадавшись по разведённым рукам омег, что ничего не получилось, альфочка сильно расстроился. Теперь он точно не знал, как помочь старшему брату вновь полюбить сладости.       — Значит, в этом году праздника опять не будет.       Сочувствуя Гэну, Бэкхён присел перед ним, поправил пояс халата и мягко сжал маленькие ручки, вновь разливая смущение по нежному личику.       — Не переживайте, лучше скажите, почему ваш старший брат не хочет его проводить?       — Никто не знает. Папа говорил, что когда старший братик был маленьким, он всегда ел сладости, особенно лунные пряники.       — Как интересно! Вы знали об этом, Бэкхён?       Омега услышал вопрос Кёнсу словно сквозь толщу воды. Его вновь атаковали, будто знали, что придворный скрывает много интересных историй. Взглянув на принца, что достал голубой веер и начал поигрывать им, не спеша раскрывать, Бэкхён поднялся и взял Гэна за руку, намереваясь отвести во дворец в конце прогулки.       — Время не отложило в моей памяти подобных воспоминаний.       — Печально. Идём дальше?       — Да, конечно. Идёмте.       Прислушиваясь к голосам принцев, что завели разговор о самых вкусных сладостях в мире, Бэкхён незаметно обернулся, окинув прощальным взглядом одинокую беседку. Он был не первым, кому почудились тоскливые звуки забытого гу-чжэна.