Билет в один конец

Мэй начала рыдать, а до меня слова доходили с непозволительно медленной скоростью. Невозможно. Четыре листка, ведь было лишь четыре листка! У других под пятьдесят, но выпало Мэй. Она крепче прижалась к нам, готовая через секунду оторваться и пойти к сцене, где она получит свой билет в один конец. Арина крепко обняла ее, боясь отпустить. Мы знали, что это конец. Никто из нашего дистрикта за эти сорок девять Игр еще не выигрывал. Так что изменится в этом году, когда противников стало больше? У меня нет сил переступить через себя и обнять сестру, ведь это будет означать только одно — конец. Я поймала ее взгляд — взгляд затравленного зверька — даже отступила на шаг, сжимая кулаки. А затем, посмотрев в полные горечи и слез глаза сестры, резко развернулась и пошла прочь от нее. Прочь от подруги, от толпы, окружавшей нас, смотревшей на нас с явным облегчением. "Не я, это не я!" — вот что читалось в их глазах. Я убегала, убегала уверенной походкой, с прямой осанкой, гордым, как у Арины, взглядом. Но убегала я не домой, не на луг, не к дереву, в листве которого пряталась от проблем. Я убегала прочь от сестры — к сцене. Миротворцы, немного растерявшись от моего быстрого и уверенного шага, догнали меня лишь возле ступенек. Они ужасно высокие, и, хотя их всего четыре, подходя к Эмиль, я тяжело дышала. — Мэйсили Доннер? — уточнила она. Ее парик ярко-красный. Кровавое пятно в безмолвной и скорбной серости, царившей вокруг. — Она самая, — выдавливая улыбку, ответила я. Пока собирали остальных трибутов, я смотрела прямо, вдаль, боясь увидеть подруг, отца и бабушку, которая уже, скорее всего, схватилась за сердце и судорожно хватает ртом воздух. Рукопожатие в этом году заняло чуть больше времени. Я не смотрела на трибутов, не запоминала их имени, не пыталась определить, кого стоит бояться. Мне резко стало все равно. Улыбка фальшива, а прямая спина начала затекать. Но пускай уж лучше мир будет поражен девушкой из Двенадцатого, что первая из всех трибутов этого дистрикта улыбается камерам, чем узнает правду. Как только меня завели в комнату, туда сразу ворвался отец. Он был зол, его круглое лицо покраснело, ноздри раздулись, на лбу выступил пот, руки дрожат, то и дело роняя платок. Очень зол. Хоть он и наголову ниже меня, поймав взгляд его зеленых глаз, я сжалась. — Зачем? — его голос прозвучал хрипло, и отец обессилено сел в кресло. — Я не могла позволить ей умереть. — Ты понимаешь, что будет, если узнают? — Узнают что, пап? Катрина останется дома, а я, Мэй, уеду на игры. — Они всегда узнают. Из-за тебя пострадают все. И, не промолвив больше ни слова, отец вышел из комнаты. В сердце что-то дрогнуло. Даже не пожелал удачи. Не успело пройти и минуты, в комнату вихрем ворвались Арина и Мэй. Они кинулись обнимать меня, рыдая во весь голос. — Ты идиотка! — плача сказала сестра. — Знаю, Кристин, — я сделала ударение на последнем слове. — Но я должна. — Я себя не прощу. Никогда. — Простишь. Это мой выбор. Ты лишь живи, хорошо? — Я не смогу, — вытирая слезы ответила она. — Пообещай. Жить, выйти за любимого, родить дочь или сына. — Обещаю. — И ты, Арин, пообещай. — Что именно? – срывающимся голосом спросила подруга. — Заговорить с родителями о том парнем, Эвердине, ладно? — Я не смогу. — Ты же любишь его. А любовь требует жертв. — Обещаю, — ответила Арина, помедлив. — Сегодня вечером. Я все расскажу. А нашу дочь назову в честь тебя. — Не нужно. Просто иногда вспоминайте обо мне. — Обещаем, - хором выдохнули девушки. — Вы только не ссорьтесь, ладно? Они переглянулись и медленно кивнули. Я прекрасно знала, что они не были лучшими подругами и почти не общались без меня. Я соединяла их, находила пути, не дающие нашему трио распасться. Но они должны хотя бы попытаться. — Время вышло, — миротворец безжалостно вытолкнул подруг за дверь. Минут пять я сидела в тишине, прерываемой лишь голосами за дверью.Затем в комнату, прихрамывая и опираясь на трость, вошла бабушка. Ее седые волосы выбились из прически, что мы с Мэй, теперь уже Катрин, все утро ей делали. — Ты вернешься? — напрямую спросила бабушка. — Нет, — я зажала себе рот руками и впервые плачу. Бабуля обняла меня, гладя по голове и перебирая мои светлые волосы, то заплетая в косу, то распуская и тихо напевая мне колыбельную своим нежным и таким родным голосом:

Закрой глаза. Ты можешь, силы есть. Твоя мечта и в помощь птицы песнь Тебе так много нужно пережить*

Постепенно слезы исчезли, оставив в память о себе покрасневшие глаза и мокрые следы на щеках, дыхание выровнялось, стало тихим и спокойным, на душе полегчало, и я почувствовала, что все проблемы отходят на задний план, очищая разум и уступая место продолжению песни:

Ты не сдавайся, за счастье борись И страху в лицо улыбнись. Кто, если не ты. Как твоя семья? Как проживем мы без тебя? Падать вниз, но вставать. Тебе так рано умирать.*

Последнюю строчку я пропела сама, следуя ранее напетому мотиву, чему бабушка была безумно рада. Она тихо насвистывала мелодию, позволяя мне самой закончить песню. Под конец я совсем разошлась, запела во весь голос, не думая о том, фальшивлю я или нет. — Держи этот настрой с собой до конца, — попросила бабуля. — Попробую. — Ты просто борись, ладно? — Я не хочу убивать, я не смогу! — протестующе ответила я. — Не надо убивать, просто борись. Прячься, выживай. — Не хочу давать вам ложную надежду. Я люблю тебя. — Знаю, милая, знаю. Держи, - бабуля сняла с шеи кулон и протянула мне. — Не нужно. Пускай будет с тобой. — Хорошо. Девчонки просили тебе передать. — Рядом со мной упал конверт, который нет сил открыть. Время вышло, и бабушка ушла, послав напоследок печальный взгляд через плечо и прошептав «Борись». Затем нас повезли к поезду, который должен доставить нас в Панем. Отказавшись от ужина, все еще не поднимая взгляда на противников и пропустив речь ментора, я поспешила к себе в комнату. Упав на кровать и зарыв лицо в подушки, я позволила наконец себе подумать обо всем, что случилось за сегодня. Еще днем, сидя в комнате и ожидая визитов, я поняла, на что подписала всех нас. Теперь я не Катрин, я Мэйсили, а сестра до конца своих дней будет притворяться мной. Арина должна будет прикрывать всех нас, не дать правде выплыть наружу. В голове проносится утешительная мысль: если я умру вначале, первой, обо мне забудут. Мое имя не запомнят. И сестра снова сможет стать собой. Через год максимум. Наши поймут, всегда понимали и поддерживали. Они прикроют Мэй, дадут ей шанс жить, как прежде. Все образуется. Особенно если я умру первой. _______________________________________________________________________________________________________ * - стихи не мои, а нагло стыренные в интернете, так что, если вы автор этого стиха, то напишите мне и я укажу вас, как гениального автора столь чудесного произведения)