Не случится никогда?

Забирать Ваню из больницы приехал, неожиданно, только Саня. Которого, вообще-то, омежка не звал и видеть не жаждал. Удивленный донельзя, Ваня принял у робко улыбающегося альфача роскошный букетище кремовых, благоухающих роз. Парнишка настолько растерялся, что даже не пикнул, когда его обняли и поцеловали в щечку. — Хорошо выглядишь, — просто сказал Саня, прерывая едва случившееся объятие и подхватывая с пола собранную Ванину сумку с вещами. — Для того, кто неделю назад на тот свет рвался. Только бледненький пока, но ничего, время долечит. Ваня слепил нелюбимому противнючую мордочку и покрепче прижал к груди цветы. — Почему именно ты? — спросил он, с легким испугом. — Родители где? Случилось что, а мне не сообщили? Альфач покачал головой. — Ничего ужасного, — ответил, продолжая улыбаться, но намного уверенней и ярче. — Так, маленькая авария с канализациией, уже устраняют. В общем, твой папа как раз этим сейчас занят и позвонил, попросил меня за тобой заскочить. Ты же не против? В принципе, Ваня, конечно, не возражал… Хотя и понимал, не дурак — не случайно папа обратился именно к Сане, приметил, очевидно, что у парня интерес к сыну. Вот и пытается пристроить, как умеет. Эх. Придется, позже, дома и без лишних ушей, объясниться с родителем, зачем навязывает без спросу ухажера. Вслух омежка ничего не вякнул, разумеется, сдержался. Ну, сватают его, да нет проблем. Не обязан замуж выходить. А розы красивые. И пахнут — закачаешься… Перехватив букет поудобней, парнишка еще раз втянул ноздрями его чудесный, туманящий разум, сладостный аромат и предложил: — Стоим зачем? Может, двинем? И они двинули. Забрав в регистратуре Ванину выписку, спустились, бок о бок и касаясь плечами, на лифте в лобби, оттуда по длинному коридору без окон прошли к стоянке. На улице оказалось более чем прохладно и накрапывал мелкий, противный дождик. «Вот ведь блять», — ругнулся про себя Ваня и зябко поежился — его куртка почему-то не грела. Или это приболевшее тело хулиганило? Саня, не останавливаясь, поманил за собой к рядам припаркованных машин, и омежка послушался, пошел, куда ведут. Вскоре альфа тормознул перед серебряной маздой средней потертости. Пикнув вынутым из кармана брелоком сигнализации, альфа шустро забросил в багажник Ванину сумку и распахнул перед переминающимся с ноги на ногу, мерзло трусящимся омежкой переднюю левую дверцу. — Прошу, — он приглашающе взмахнул рукой. — Залазьте, сударь, карета ждет-с! Зараза, скалился настолько задорно и белозубо, что Ване очень захотелось улыбнуться в ответ. Что ж, парнишка не стал сдерживаться. — Спасибо, — искренне поблагодарил он, ныряя в спасительное тепло салона, а сам, с недоумением, вздохнул. «Хм, — мелькнула мыслишка, — а Саня-то — ничего такой, оказывается, симпатичный. Почему я раньше не замечал, какая у него улыбка здоровская»? Альфач аккуратно захлопнул за омежкой, устраивающимся на сиденье и нервно принюхивающимся к до сих пор висящему внутри запашку собственной, въевшейся в обивку, течки, дверь и гибко скользнул за руль. Для своей крупной комплекции он двигался более чем изящно. — Ты занимался танцами? — вопрос у наблюдающего, засмотревшегося Вани вылетел самопроизвольно, без участия мозга. Саня глянул из-под густых, загибающихся на кончиках черных ресниц и утвердительно хмыкнул. — Ага, — в голосе альфача зазвучали мягкие, бархатные нотки, породившие в солнечном сплетении у замершего рядом паренька копошение мурашек. — А как догадался? Ваня очнулся и пожал плечами. — Не знаю, — фыркнул. — Просто подумалось. А это важно? Саня более не улыбался, чуть поджал губы. Их вкус омежка помнил отлично. И рождаемые ими, припадающими к ямочке за ушком, щекотные ощущения, тоже. Приятно было, и возбуждало… «А может, и не зря папа озаботился, позвонив Сане? Может, папа умный и прав, а я — слепой глупышка, и ошибаюсь»? Открытие озадачило. Чтобы скрыть накатившее смущение, Ваня опустил внезапно порозовевшее скулами лицо и уставился на свои обломанные, требующие маникюра ногти. Совсем в больнице руки запустил. Безобразие. — Сань… — Да, Иви? — Я домой хочу, Сань. Пожалуйста… Звякнули воткнутые в замок зажигания и прокрученные ключи, мотор заурчал, и мазда тронулась. Саня и Ваня, под перестук по стеклам и крыше машины припустившего дождя и взвизги снующих туда-сюда, сгоняющих воду дворников, ехали домой. Они молчали всю дорогу, просто молчали, наслаждаясь идущим от включенной печки теплом. Но это было особое, новое, неведомое омежке ранее, насыщенное молчание. В нем слова оказались как-то странно не нужны и лишь разрушили бы создавшуюся уютно-интимную атмосферу близости. Не телесной, нет. Иного рода-племени. Заботливый, не желающий, чтобы и без того нездоровый Ваня промок под льющим, словно из ведра, дождем и расхворался еще пуще, Саня подогнал машину к самому парадному, но выходить не спешил. Повинуясь его знаку, омежка убрал уже положенную на ручку двери руку и повернулся вполоборота, готовый слушать. Похоже, не один он хотел бы перетереть без свидетелей. Убедившийся во внимании парнишки альфач немного помолчал, собираясь с мыслями, покусал себя за фалангу большого пальца и, наконец, решился заговорить. — Иви, — от устремленного в зрачки изучающего пристального взгляда Ваня внутренне съежился. — Насколько я тебе нравлюсь? Ваня понятия не имел, как ответить на сей вопрос внятными словами, потому — между прочим, прелестно и очаровательно — покраснел, перестал ежиться и нерешительно потянулся губами к альфячьему близкому рту. Коснулся. Слегка углубил. И — смутился порыва и тянущего сладкого отклика в низу живота, прикрылся ладонью. Облизнулся украдкой — и довольно муркнул — надо же, а память-то не подвела, вкус тот же, приятно знакомый. — Иви?.. — Да, Саня?.. — почему усилился запах кофе? Течка же еще далеко?.. — Я тебе нравлюсь. — Не сомнение уже, утверждение, и отчетливые удовлетворенные нотки в упавшем почти до хрипа низком альфячьем голосе. — Расскажешь про выкидыш? «Выкидыш?! Какой еще выкидыш?! Это был вовсе не выкидыш, аборт»! — Так расскажешь, Иви? Посмотри на меня! Ну, Ваня посмотрел — разве можно не посмотреть, когда так нежно поглаживают подушечками горячих пальцев подбородок — и ответил, глядя в устремленные на него сияющие, серые — он только теперь разобрал точно — глаза, предельно честно: — Это не был выкидыш, Саня. Тебя неверно информировали. Мне сделали аборт, или я бы умер. Впрочем…— А внутри, там, внизу живота, продолжало разливаться нарастающее желание… — Я все равно бы не оставил ребенка. Не хочу детей, совсем. Хорошо, что у меня их никогда больше не будет… Саня моргнул, и его лицо, только что прекрасное, одухотворенное, потухло, словно выключили спрятанную в черепе лампочку, и стало прежним, грубоватым. — Не понял, — парень выпустил запястье омеги. — Что значит — не будет?! Ваня дернул плечом и равнодушно оскалился. — То и значит, — сказал. — Врачи уверены, я теперь бесплодный. Эка проблема, бля, зачем нам с тобой мла… — и осекся, оборвав фразу на полуслове — такое странное выражение исказило черты Сани. Несколько секунд альфач молчал, размышлял. Потом спросил: — А не пожалеешь, малек? Без детей? Пожалеешь же! «Уже не Иви. Лови, омежка, непостоянство чужака. А так замечательно целовались»… — Может быть, ты и прав, — Ваня, не желающий больше поддерживать кажущийся ему бессмысленным, надоевший разговор, отвернулся к окну и чиркнул пальцем по запотевшему от двойного дыхания стеклу. — Но сейчас я ни о чем не жалею. Ясно?! Саня резко отпрянул, бледный, заморозившийся, миг, и он уже распахнул дверцу и вывалился из машины. Тоже закончил разговор? Да? «Саня! Вернись»!