И за нами

Ты никогда не просил, Да и никто никогда не попросил бы, Оказавшись в центре дисфункции. Это — твоя печальная реальность, Это — твоя запутанная родословная, И ты остался один на один с этими всеми вопросами. Ты будешь тем, кто был твой отец, и кем был его отец? Ты будешь продолжать то, что они оставили после себя? Нет, это не твое наследие, Не твоя судьба. Прошлое не влияет на тебя. Нет, это не твое наследие, Это не твой смысл жизни. Я могу сломать все цепи, которые связывают тебя. У меня есть мечта для тебя — Она лучше, чем все места, в которых ты побывал, Она больше, чем твое воображение. Ты должен найти настоящую любовь И держать на руках своих детей, И ты сможешь изменить ход поколений. Потому что ты мое дитя, Ты мой выбор, Ты любим, Ты любим. И я воссоздам Всё, что было разрушено. Ты любим, Ты любим. И как сезоны меняются От зимы к весне — Ты принесешь в свою родословную новую жизнь. Да, ты. Ты. Нет, это будет твоим наследием, Твоей судьбой, Но прошлое не будет влиять на тебя. Нет, это будет твоим наследием, Твоим смыслом жизни, Но я смогу сломать все цепи, которые связывают тебя. И пока сезоны сменяют друг друга От зимы к весне — Ты принесешь в свою родословную новую жизнь. © Matthew West «Family Tree»

      Наруто лежал в темноте спальни, скрестив руки за головой и уставившись в потолок. Хината копошилась на кухне, а он прокручивал в голове последние две недели.       Впервые за всё время после новогодней ночи он решился лечь на одну кровать с женой. До этого ссылался на недомогание, бессонницу, много работы, хотя даже на неё теперь не спишешь, — в общем, всё, чтобы избавить себя от необходимости делить с Хинатой постель. Дело было не в ней: она, как и прежде, была красивая, нежная и любящая. Сам Наруто чувствовал себя грязным и виноватым с ног до головы. И ещё он чувствовал, что не имеет права лежать и обнимать жену, а думать о другом. Мысли о Саске не прекращались ни на день, ни на час, ни на минуту. Только придя домой после бурной ночи, он тут же залез в душ, надеясь смыть с себя его запах. Не получилось. Закрывая глаза, он чувствовал его поцелуи, а на кончиках пальцев пыльцой осела текстура его кожи. Желание никуда не пропало. Он пришёл в ту злосчастную квартиру неудовлетворённым и ушёл таким же. Ему было мало его. Секс с Учихой был словно вода: сделав глоток, хочешь ещё и ещё. И, казалось бы, утолив жажду, через некоторое время в горле снова сухо.       Каждое новое утро теперь неизменно встречало его будто проснувшимся от долгой спячки стояком. Наруто ощущал себя прыщавым подростком, плетясь в ванную и сбрасывая напряжение.       Он уже забыл о том сне несколько месяцев назад, но, перечитывая дневник, он снова вспоминал и начинал понимать, что парень из сна и Саске — это один и тот же человек. И всё становилось так прозрачно, что хотелось смеяться.       А ещё Наруто думал о том, как позорно он сбежал тем новогодним утром. Ему было некуда спешить: он чувствовал, что его теневой клон прекрасно справляется и без него, и никто не названивал. Он мог бы остаться и провести утро с любимым человеком, как бы смешно это не звучало, это действительно было так.       Перед глазами до сих пор стоял тот взгляд Саске, когда он проснулся. Взгляд, в котором Наруто видел отражение всего мира, словно Наруто и был этим миром. И нещадная память сразу же меняла этот взгляд на тот, который он увидел после собственных слов «Не приходи, ладно?»: потерянный, виноватый, но не знающий, за что, пытающийся скрыть обиду за ледяным равнодушием. Он сам разрушил свою сказку, и он не знал, зачем. Он думал, что будет жалеть о проведённой с ним ночи, но он жалел только о том, что не остался. Жалел, что сдуру попросил больше не приходить. Жалел, что снова потерял его. Чувство непоправимой ошибки пожирало изнутри, и если первые несколько дней он упрямо убеждал себя, что всё сделал правильно, то сейчас сил на самообман не оставалось. Но почему, почему его не отпускало это чувство? В чём себя винить? В том, что он выбрал семью, а не сексуальное желание?       В дверь неожиданно постучались, и Наруто отвлёкся от своих мыслей.       — Папочка? — в проёме показалась синеволосая голова. — К тебе можно?       — Конечно! — улыбнулся Наруто, пододвигаясь на кровати и похлопывая рядом с собой.       Химавари, ответив на улыбку, поспешила юркнуть под бок отца, укладывая рядом две плюшевые игрушки и обхватывая маленькими ручками его талию. Наруто обнял её за плечи и погладил по волосам.       — Ты почему ещё не спишь?       — Мамочка занята на кухне, а я не могу уснуть. Мне снятся плохие сны, — всхлипнула Химавари, сильнее прижимаясь к тёплому боку. Папа сильный, папа защитит.       — Тш, — Наруто прижался губами к макушке. — Что тебе снится? Расскажи мне.       Химавари внезапно подняла свои небесно-голубые глаза и посмотрела на отца.       — Мне снится, что ты от нас уходишь.       Сердце Наруто пропустило удар. Что может испытывать отец, который довёл ребёнка до того, что ему снятся такие сны? Ведь очевидно, что это была его вина. Шикадаю наверняка не снятся такие сны, Иноджину и Чоу-Чоу — тоже. А Сараде… Хуже, чем сейчас, ей вряд ли будет что-то сниться. Но это не то, к чему стоило бы стремиться.       — Почему? — только и смог вымолвить Наруто.       — Я не знаю, просто уходишь. Но это ведь неправда? Ты же не уйдёшь? — у девочки стали дрожать губы — она вот-вот заплачет.       — Нет. Конечно, нет, — Узумаки крепче обнял дочь, гладя её по волосам. Он не знал, сможет ли сдержать обещание, но, если он и боится чего-то в этом мире, то это слёз своих детей, а значит, меньшее, что он может сделать — это не допускать их.       — Что у тебя за игрушки? — решил он отвлечь ребёнка и перевести тему. — Покажи мне.       Химавари мгновенно обрадовалась заинтересованности отца и схватила две игрушки.       — Это медвежонок и лисёнок, — улыбаясь, принялась рассказывать она. — Они друзья, но сейчас в ссоре.       — Да? Почему же они поссорились? — изобразил удивление Узумаки, видя, насколько дочь счастлива вести диалог с отцом. Всё-таки они крайне редко общаются.       — Лисёнок обидел медвежонка, — как само собой разумеющееся ответила Химавари. — Но медвежонок не может бросить своего друга, потому что он старше и должен за ним присматривать. А лисёнок ещё глупый, потому что нельзя обижать того, кого любишь, — рассуждала девочка.       — А если у него была причина, по которой он обидел друга? Вдруг у него есть другие друзья или близкие, которых он любит? Он тоже не хотел их обижать, — ответил Наруто.       — Но у него есть только медвежонок, — задумалась Химавари, — Он раньше не дружил с другими игрушками…       — А если подружился и полюбил? Так бывает.       — Папа! — нахмурилась девочка и легонько толкнула отца. Наруто рассмеялся. — Тогда он должен сам решить, кто для него важнее. Но медвежонок был его первым и лучшим другом, так что я считаю, что в первую очередь нужно думать о нём. И потом… медвежонок дружит только с ним. У него нет других друзей, — Химавари неожиданно загрустила. — И я даже не знаю, кто его семья. Лисёнок был его единственным…       «Самое главное не то, что он нужен мне, а то, что я нужен ему. Я — его единственный» — в голове неизвестно откуда всплыл внутренний голос, и Наруто зажмурился от болевой вспышки.       — Вот как… — прогундосил он, вздрагивая и стряхивая наваждение. — Ну, тогда я думаю, он не обижается на лисёнка и сможет его простить?       Химавари приняла серьёзное выражение лица и, сжав губы бантиком, со знанием дела проговорила:       — Простить — значит дать шанс совершить ещё одну ошибку.       Наруто поднял бровь и, рассмеявшись, принялся щекотать дочку.       — И в кого ты такая умная? — спрашивал старший Узумаки, пока она, смеясь, уворачивалась от ловких отцовских пальцев.       — Ай, папа, в тебя! Переста-а-ань, — пищала девочка, и Наруто, остановившись, уложил малышку к себе на грудь. Она, маленькими пальцами ухватившись за рубашку Наруто, прикрыла глаза, успокаивая дыхание.       Через некоторое время Узумаки почувствовал, как её дыхание выровнялось, и она начала сопеть. Поняв, что девочка уснула, он, стараясь не делать резких движений, сложил печать и создал теневого клона.       — Нужно отнести Химавари к себе и остаться с ней… — прошептал он, пока клон аккуратно укладывал девочку себе на руки.       — Я знаю, что делать, — сказал он. — Отдай медведя.       Наруто понял, что пока дочка сжимала руками своего плюшевого лисёнка, у него под боком завалялся его лучший друг. Он взял мягкую игрушку и, задержав на ней взгляд, вложил его в руки спящей дочки. Она тут же поспешила прижать его ближе к лису и к себе.       — Такие друзья не должны расставаться, — съязвил клон, подмигнув.       Наруто посмотрел на наглого клона исподлобья и аккуратно, чтоб не потревожить девочку, пнул его ногой, прогоняя.       — Такие все умные вокруг, — буркнул Наруто, сворачиваясь на кровати в позе эмбриона.       После разговора с дочкой с одной стороны стало легче, а с другой — ситуация усложнилась в несколько раз. Наруто хоть и временно передал свои обязанности Хокаге, он по-прежнему должен принимать сложнейшие решения, и ему всё так же приходится делать судьбоносные выборы. И хотя этот выбор касается не деревни, он всё равно должен быть разумным и таким, чтобы потом не пришлось жалеть. Но проблема в том, что, допустив ошибку, он скорее всего будет жалеть о разумном выборе, нежели о том, которое сделало его сердце. А что выберет сердце?

***

      Наруто открыл глаза, отчётливо ощущая на себе взгляд, и невольно взглянул в бездонные бледные глаза жены. Хината слегка растянула уголки губ в лёгкой улыбке и робко коснулась кончиками пальцев его щеки.       — Доброе утро.       Утро добрым не выглядело. Серые тучи медленно ползли по небу, заволакивая голубой небосвод и не позволяя ни одному лучику солнца пробиться сквозь пелену. В комнате было мрачно, прохладно и неуютно — так показалось Наруто, едва он пробудился ото сна. А может потому, что он всё ещё помнил, где он был пару минут назад.       Разглядывая лицо мужа, Хината старалась не задерживаться на какой-то конкретной его части, особенно старательно игнорируя глаза. Наруто всё ещё был в воспоминаниях о сне, он тонул в них, словно чайка, затерянная в небе, и в его голубых глазах не было тех задорных искр, которые так часто цепляли взгляд. Узумаки словно не замечал её уже добрых полминуты, но Хьюге казалось, что прошла целая вечность. Мимолётные мгновения уединения больше не казались чем-то правильным, они были неловкими, сумбурными, ненужными, и девушка с горькой усмешкой понимала: наедине с мужем она больше не будет одна. Наруто вспоминал, он цеплялся за воспоминания так яростно, не позволяя своему затуманенному мозгу хоть на секунду выкинуть из головы все те ценные моменты, которые он переживал с Саске.       — Доброе утро.       Наруто выдавил из себя улыбку и наконец проснулся, старательно отгоняя назойливые картинки из собственной головы. Он придвинулся ближе и, словно извиняясь за собственное сознание, приобнял жену, прижимая её к себе. Хината смущённо отвела взгляд, позволяя радостному Узумаки коснуться губами её щеки. Она не может ему в этом отказать, хотя знает, что её может вывернуть наизнаку, если она даст ему поцеловать жену по-настоящему.       Ведь две недели назад эти губы целовали Саске.       Хината поверила бы во что угодно, только не в то, что её муж упустит шанс побыть наедине с Учихой именно в тот момент, когда он придёт в Коноху. Хината поверила бы во что угодно, только не в то, что Саске вернулся не только ради него. А ради кого ещё? Жены и дочери, которые предпочли провести весь вечер и ночь в доме Узумаки-Хьюга, веселясь и распивая напитки, вместо того, чтобы в тихом пустом доме лить слёзы? Саске никогда не возвращался домой ради семьи, потому что его дом и его семья — разные вещи. Он не появлялся в Конохе вот уже пять лет не потому что не нуждался в своём доме, а потому что его дом был разрушен без права на восстановление. И Саске не возвращался бы ещё пять, десять, пятнадцать лет, пока не убедился бы, что его дом разрушен окончательно. Но он вернулся, он был вынужден, и это стало ошибкой с очень приятными последствиями как для него, так и для самого Наруто, и катастрофой для их жён. Да, Наруто стало лучше, да, он лечится ради своей мечты, да, его больше не беспокоят кошмары. Хината отдала бы многое ради того, чтобы Наруто снова был самым сильнейшим, вдохновляющим её и миллионы людей по всему миру, но ради этого она не была готова пожертвовать своим счастьем.       Когда-то давно, когда её муж всё чаще начал исчезать на миссиях вместе с Учихой, когда она узнала об их более глубоких отношениях, она в какой-то момент задумалась: может, стоит отпустить? Может, она не та, кто должен нести бремя любви и счастливого брака, находясь в отношениях с Узумаки Наруто? Может, ей стоило остаться в тени, как это и было всегда? Но обстоятельства сложились иным образом. Словно сама судьба подарила ей шанс на создание того, о чём она так долго мечтала: семьи, будущего детей, спокойствия до самой старости. Она выросла в мире, где традиции и законы семьи чтили наравне с законами шиноби, где девушки заботились о благополучии клана, обустраивая быт, а мужчины отстаивали право называться сильнейшими, сражаясь за мир и процветание. Клан Хьюга по сей день считается одним из древнейших, самых могущественных и имеющих огромное влияние по всему миру. Клан Хьюга всегда сражался с кланом Учих, доказывая, что они не слабее, они могут побороться за своё существование. Они выиграли в этой схватке, вышли сухими из воды и продолжают жить, в то время как их соперник захлебнулся в собственных амбициях и реках крови.       — Ты снова плачешь… почему? — Наруто заботливо стёр слезинку, одиноко скатившуюся по тёплой щеке.       Хината не могла ответить, потому что иначе ей пришлось бы, глотая слёзы, выдавить жалкое: «Прости, я думала, что война давно выиграна, но последний бой ещё не окончен». Она знает, что бьётся за собственного мужа со своим вековым соперником, и чем дольше идёт битва, тем сильнее она понимает, насколько она слаба.       — Я люблю тебя.       Слова вылетают из груди неосознанно, слова так громко и искренне звучат в её голове, что Хината, кажется, глохнет от собственных чувств. Она так сильно его любит, она так сильно хочет, чтобы он это знал. Что всё не зря.       — Хината, я тебя… — и осекается. Словно цепляется за что-то в своей голове, что заставляет его обдумать слова. Хината замирает, дрожа, ведь если он сейчас признается, то… А разве что-то изменится? Только для него, но для Хьюги всё вернётся на свои места. Как было и раньше. Но Наруто одаривает жену своей ласковой улыбкой и выдаёт — Я люблю тебя.       И Хината верит, ведь так оно и есть. В Наруто слишком много солнечной энергии, слишком много любви, которую он может подарить каждому. Она заставляет людей в него верить, она пробуждает в людях эмоции, побуждает идти вперед, вдохновляет, делает сильными. Хината знает, что он любит и её тоже, только не той любовью, какой хотелось бы ей.       Он действительно любит её: ярко, нежно, искренне, тепло. Он готов дарить ей улыбку каждый день, лишь бы не видеть той тоски, той печали, что прочно осела в глубине её души. Он целует её мягко, ласково, невесомо, словно боится причинить вред, хотя знает: Хината сильная, Хината может постоять за себя, она не нежный цветочек, который стоит оберегать. Но она прежде всего девушка, женщина, заслуживающая заботы и внимания, ласки, любви. Он защищает её от всего, что может ей навредить, только теперь слишком хорошо осознаёт: её нужно защищать от самого себя. Жена плачет из-за него, жена печальна, как и печально небо в эти унылые серые дни. Она ломается и трескается от разрывающих её эмоций, изо всех сил стараясь не показывать, как ей тяжело. Как ей больно видеть, что её собственный муж больше ей не принадлежит.       Наруто не принадлежит Хинате с того самого дня, как проснулся от жаркого сна, в котором он занимался сексом с мужчиной. Да что тут таить, он переспал с Учихой Саске в грёбаной фантазии, а потом воплотил это в реальность несколько месяцев спустя. Наруто вообще нельзя заставить кому-то принадлежать, это знает любой, кто когда-либо влюблялся в него. Возможно, об этом знает и Саске, но ни сам Наруто, и тем более Хината не уверены, что это на самом деле так.       — Пойду приму душ.       Хината пытается избежать неловких взглядов и неудобных фраз, и Наруто её отпускает. Он смотрит ей вслед, пытаясь протянуть руку, чтобы удержать, чтобы в очередной раз попытаться доказать ей и себе, что не всё потеряно, хотя всё потеряно уже давным давно.       А в голове кипела густо заваренная каша из мыслей, воспоминаний, эмоций, сомнений. Ещё полчаса назад он пребывал в глубоком сне, где переживал неведомые ему ранее события. Он помнил, как стоял во тьме, пытаясь найти выход из вакуума, а мгновение спустя он встретил Саске. Он помнил, как лежал нигде, на пустоте, окружённый темнотой и… ничем. Никто в нигде без цели и желания к стремлению. Он помнил, как он плакал, не зная, как справиться с петлёй кошмара, в которой он застрял. Наруто увязал в липком болоте страха, но, как не пытался, так и не вспомнил, почему этот сон, этот мир, это ничто — его кошмар. Возможно, потому что он чувствовал, что его будто не существовало, как не существовало и мира, в котором он потерялся, а может быть, была иная причина, только вот ни блокнота, ни ручки не было с собой, а значит у него не было возможности записать всё происходящее в мельчайших подробностях. Значит, его преследовали? Но кто?       — Эй, Наруто.       — Опять ты.       — Что это значит?       — Я думал, что если перестану что-либо делать, то вы перестанете появляться. Но вот ты снова здесь. Я же сказал, что я с тобой никуда не пойду.       — А я не собирался тебя никуда звать.       Увидев Саске, Наруто подумал, что ответ на этот вопрос находится перед ним. В буквальном смысле: Саске присел рядом и начал слушать потерянного парня, не понимающего абсолютно ничего. Наруто говорил и говорил, он был заинтересован в разговоре. Ему казалось, что этот Саске, вот этот Саске Учиха может ему помочь, но в голове что-то громко кричало «тьма». Ублюдок воплощал в себе концентрацию всего самого опасного, самого таинственного и тёмного, что есть на свете, и Наруто лучше оторвёт себе руку, чем позволит тьме взять верх над ним.       — И ты никогда не пробовал пойти со мной?       — Чёрта с два, даттебайо! Я лучше буду лежать здесь и не двигаться, чем пойду куда-то во мглу! Я никогда не сделаю этого, слышишь? Я никогда не выберу тьму!       — Так чего ты боишься больше, Наруто? Меня или тьмы? И разве тебя не смущает, что все твои версии ищут меня?       — Они ищут и пусть они и идут с тобой. Я тебя не знаю. Я ничего не боюсь, но я не собираюсь с тобой никуда идти. Только это имеет значение.       Наруто поднял вверх руку, замотанную бинтами. Неужели, он уже когда-то это сделал? В голове всплыли слова ублюдка про то, что его собственная правая конечность и отсутствие противоположной у Саске как-то связаны. Учиха рассказывать отказался, списывая на «слишком долгую историю», или как он там выразился, а потом и вовсе перевёл тему. Наверное, надо с этим вопросом к нему пристать, только как? Он уже послал его на все четыре стороны, а приходить со словами: «Саске, прости, что сказал не приходить, я был пьян и не соображал» было не в стиле Узумаки. Да и пьян он не был, разве что испугался тех чувств, что испытал. Нет, он не будет настолько сильно унижаться, тем более перед ублюдком, как бы сильно он его не хотел. Хината прекрасна, ласкова, заботлива, но Наруто почему-то понимал, что этого он за пять лет наелся сполна. В ту ночь Саске дал ему те эмоции, которые он не испытывал вот уже много лет, и, вспоминая события вот уже нескольких снов, Наруто отчётливо понимал, что до амнезии он получал их далеко не от собственной жены. Возможно ли то, что он обманывал себя все эти годы?       Кажется, в жизни Наруто Узумаки возможно всё.       — Заткнись, усуратонкачи, — и смех был прерван поцелуем.       Наруто потянулся и невольно прикусил губу, жмурясь от нахлынувших воспоминаний. Кажется, тогда он впервые узнал, что такое любовь. Лёжа в неизвестности посреди тьмы, он видел, чувствовал, ощущал калейдоскоп эмоций, которые заставляли его задыхаться, но не от слишком долгого поцелуя, а потому что слишком ярко, слишком по-настоящему это происходило. Учиха сдержал слово, он не заставлял его идти за ним, он не убеждал его глупыми речами, будто знал, что нужно сделать, чтобы Наруто сам за ним пошёл. Это было так очевидно, так просто и наивно, что Узумаки клюнул на эту приманку и уже не смог сорваться с крючка.       Наруто почти детально запомнил всё то, что осталось у него в памяти после того самого сна, из которого его вытащил Учиха, но теперь, увидев картинку целиком, он чувствовал, будто сложил в голове большой кусок бесконечного паззла. События кошмарной петли начали обретать черты и хоть какой-то смысл и уже не были простым дурным сновидением. Он смутно помнил, что ему говорили прошлые версии его самого, но он точно помнил, что их встречал. Кажется, они хотели донести до него важную мысль, которую он так сильно не желал и слышать, может, им удалось? Вопрос оставался до сих пор без ответа, но факт остаётся фактом: всё вертелось вокруг Саске. Кроме того, на языке держались зацепившие его слова Химавари, которые лишь заставили окончательно запутаться.       И всё же: Саске, семья или деревня? Как сделать правильный выбор, когда даже посоветоваться не с кем? Шикамару в деревне уже неделю как не было, докучать личной жизнью не хотелось, приставать к Какаши-сенсею с «ну мы же вроде в одной команде были» — тоже. Да и выбирать между ними было неправильно, они не предметы интерьера, они живые люди, которых Наруто когда-то поклялся защищать. Абсолютно точно деревню, несомненно семью и возможно Учиху.       В голову внезапно пришла одна безумная идея, и Наруто подскочил на кровати, резко принимая вертикальное положение. Если он не может спросить у кого-то конкретного, он спросит у всех сразу. Конечно, собрать весь свой класс в одном доме вряд ли получится, но только они знали, что значил для него Учиха, а значит, могут дать полностью развёрнутый ответ. Наруто не любил просить помощи, он привык полагаться полностью на себя, но многолетний опыт доказывал, что так делать нельзя. В данной ситуации ещё одним аргументом в пользу друзей было то, что они, в отличие от Узумаки, помнили всё и даже больше, поэтому он решил поговорить с ними. Да в конце концов он просто очень сильно по всем соскучился: по безумствам с Кибой и Ли, по неудержимому свойству Чоджи сметать всю еду в доме, по смешным бесполезным спорам Ино и Сакуры, по скучающей среди всего этого балагана Тен-Тен. Не хватало только Неджи и, возможно, Саске, которого он не помнил совсем. Каким же он был? Таким же заносчивым мудаком? Или вполне сносным сокомандником?       Для Узумаки Наруто Саске Учиха был всё ещё огромной загадкой, таящей множество вопросов без ответа, бесящим уродом, от которого внутри сжимался тугой комок, а сердце начинало сбиваться с ритма. Возможно, они когда-то были друзьями, но, чем больше Наруто об этом думал, тем чаще сомневался в корректности формулировки. Друзей можно обзывать кличками, с другом можно подраться, напиться, обсудить других людей. Друга можно любить, уважать, ценить, можно отдавать ему всего себя. С ним можно пуститься во все тяжкие, совершить множество поступков, безумствовать, веселиться, плакать и изливать душу. Другу можно доверить всё, включая себя.       Думая о Саске, Наруто хотел яростно начистить ему морду кулаками и страстно, чувственно, сжимая пальцами волосы, поцеловать. И он даже не знал, что из этого он хотел больше.

***

      Саске стоял у зеркала и пытался застегнуть ремень, что представляло большую сложность, имея всего одну руку. Он много раз думал над тем, что было бы, будь у него протез, но каждый раз вспоминая о том, при каких обстоятельствах он потерял эту руку, он тут же отказывался от такой идеи. Во-первых, отсутствие конечности уже никак не мешает ему в бою, более того, он настолько к этому привык, что временами казалось, что так даже удобнее. А во-вторых, он всё ещё чувствовал себя виноватым. Оглядываясь назад, слишком явно видишь все свои недостатки и неправильные решения, а на пути Саске их было очень много. Его часто заносило в крайности, и сейчас он это особенно хорошо понимал.       Вот и сейчас он находился где-то на распутье дорог, будучи дома. Причём не там, где он был с Наруто, а тут, где живёт его семья.       После разговора с Итачи он вынужден был снова переосмыслить практически всё в своей жизни. Ещё в новогоднюю ночь он решился на то, чтобы сделать попытку прийти к своей семье, но тогда, к сожалению или к счастью, их не оказалось дома. На следующий день после беседы со старшим братом Саске снова попробовал шанс воссоздать связь с семьёй. Он отлично помнил ту битву с Кабуто, где Итачи говорил то, после чего Саске был вынужден поменять своё мировоззрение. Он говорил то, что нельзя победить в одиночку. Что важно знать не только то, что в твоих силах, но куда важнее то, с чем ты справиться не можешь. Главное правило шиноби — это уметь положиться на других в нужный момент. Сделай сам то, что сможешь, а в остальном помогут друзья. Друзей у Саске было не так много — всего один. Но у него была семья. И хорошо, что он ещё об этом помнил.       Чувствовал ли он неловкость, нажимая на дверной замок дома, где живут его жена и дочь? Ну, если это можно назвать неловкостью. Он чувствовал скорее вину. Вину за то, что вообще после стольких лет имеет наглость появляться на их пороге. Сакура же, открыв дверь и увидев мужа, была почти не удивлена. Как будто ждала. Как будто чувствовала. Она только и смогла молча отойти в сторону, пропуская «гостя», а потом так же молча его обнять. Упираясь лбом в твёрдое плечо, она понимала, что не может по-другому. У неё абсолютно нет гордости перед Саске. С ним она всегда та малышка с комплексами, влюблённая в самого популярного мальчика и не надеющаяся на взаимность. Она никогда не сможет закрыть перед ним дверь, каким бы он ни был и что бы он ни делал. Она и сама устала его прощать. Прощать Саске — это давать ему понять, что то, что он совершает, не так уж больно и не так уж плохо. Но Сакура не могла по-другому: всю жизнь она наступала на одни и те же грабли и входила в одну и ту же реку. Ушибалась, ревела, клялась, что больше никогда не сделает этого снова и в следующий раз будет умнее, и снова прощала. Хотя бы ради таких моментов, когда он стоит на пороге твоего дома и позволяет себя обнимать. И кажется, будто сердце его тоже бьётся часто и пропускает удары. В такие моменты он испытывает то чувство, которое испытывал ещё будучи ребёнком. Чувство, что даже у такого, как он, есть близкие, которые его любят.       Саске уже почти неделю провёл дома, и это ощущалось для него крайне странно. Непривычно, когда каждый день на столе ждёт завтрак, обед и ужин, когда никуда не нужно спешить, когда нигде не нужно рисковать, когда сердце бьётся ровно и спокойно. И не замирает от касаний любимого, и не учащается под взглядом голубых глаз, просто бьётся.       А ещё Саске читал. Каждый день ходил в библиотеку и читал, пытаясь понять, о какой технике говорил Итачи. Старший брат никогда ничего не делал просто так, поэтому прислушаться к его словам было принципиально важно для Саске. Он уже привык к косым взглядам, поэтому не удивлялся, когда оказывался в библиотеке, как в музее, причём в качестве экспоната.       Он ходил туда тогда, когда дочь уже возвращалась оттуда домой, чтобы не смущать её своим присутствием ни там, ни дома. Ему было неловко общаться с Сарадой. Он не знал, как изображать отцовскую любовь и заботу, он вообще не знал, как с ней выражать свои эмоции. И ему казалось, что это взаимно, потому что до сих пор, всю неделю, Сарада не проявляла особого интереса к отцу. Она не проявляла его даже тогда, когда узнала, что Саске начал тренировать Боруто. Она не лезла в его жизнь, в его время и в его чувства. Она отвыкла от отца в своей жизни, хотя в первые годы он был рядом. Но самые важные этапы её жизни, такие как взросление, становление куноичи, выпуск из Академии и прочее, он пропустил. И, казалось, что ей уже было всё равно.       Саске шикнул, когда снова не получилось попасть ремнём в пряжку. Стук в дверь прервал его увлекательное занятие, и он подошёл к ней, осторожно открывая. За дверью с ноги на ногу смущённо перетаптывалась Сарада.       — Папа… — она опустила глаза. — К тебе можно?       Саске был удивлён визитом, но отошёл в сторону, пропуская дочку в комнату и закрывая за ней дверь. За окном уже вечерело, Сакура ещё не вернулась с работы, а Сарада, по всей видимости, только пришла с библиотеки, которую она в последнее время регулярно посещала после тренировок.       — Папа… Ты можешь рассказать мне о нашем клане? — спросила она, присаживаясь на краешек кровати.       — Почему тебе это интересно? — строго спросил Саске.       — А почему мне не должно быть интересно? — надула губы девочка, выдерживая прямой взгляд отца.       Повисло неловкое молчание, в котором Сарада уже успела пожалеть, что вообще обратилась к папе, а Саске сомневался, что имеет желание и состояние рассказывать это сейчас.       — Я бы не хотел рассказывать это, извини. Я занят, — Сарада обратила внимания на незастёгнутый ремень и поджала губы. Саске снова открыл дверь, намекая на то, что визит пора заканчивать. Он не знал, как об этом рассказывать, и не хотел теребить прошлое. Он всеми фибрами души бы желал, чтобы дочь спросила его что-нибудь другое, но переводить тему не очень умел. Он вообще плохо умел общаться с близкими людьми, и в такие моменты это особенно чувствовалось.       — Я прочла всю возможную литературу в библиотеке, расспросила людей, которым хоть что-то известно, но всё по-прежнему туманно. Почему наш клан был уничтожен? Почему это сделал твой старший брат и что он был за человек? Папа. Я должна это знать, — на одном дыхании произнесла Сарада.       — Спроси что-нибудь полегче, — отрезал Саске, понимая, что дочь не хочет уходить. Он не мог её винить, но и не очень-то понимал.       Сарада на мгновение задумалась, а потом выдала:       — Хорошо. Откуда берутся дети?       Саске бы поперхнулся, если бы было чем. Он сглотнул, не зная, как ответить на этот вопрос. Рассказать о клане уже не казалось такой плохой идеей. Но он не хотел уступать этой малолетней нахалке.       — Это долгая история. В другой раз, — любимая фраза Итачи пришлась как нельзя кстати. Всегда было легче уйти от проблемы, чем начать её решать. Он ещё сильнее открыл дверь, всем видом показывая, чтобы дочь покинула помещение.       Несколько слезинок скатилось по нежным девичьим щекам, но она решительно вытерла их ладонями, выбегая за дверь.       Саске глубоко вздохнул и сжал переносицу. Так он простоял полминуты, пытаясь привести в порядок мысли. В голову настойчиво лезли воспоминания о собственном детстве и о том, как он сам пытался расспросить отца о клане. Практически всю информацию, которую он знал о клане в детстве, ему рассказал Итачи, когда ещё не стал отдаляться от младшего брата. Отец практически всегда либо уходил от ответа, либо говорил что-то очень кратко, ссылаясь на работу, усталость и занятость. Сейчас он понимал своего отца, но особенно он понимал, насколько скверно Фугаку справлялся с этой ролью, по крайней мере, когда дело касалось младшего сына. Теперь и сам Саске был на его месте, и, задумываясь об этом, он начинал жалеть о произошедшем минуту назад. Но, в любом случае, исправлять что-либо он уже не собирался. Даже не потому, что не хотел, а потому что не знал как.       Но не успел Саске закрыть дверь, как на пороге снова образовалась Сарада, держа в руках какой-то небольшой тканевый мешочек.       — Пап, можно задать последний вопрос? — Сарада подняла глаза на отца. Тот только смог заставить себя кивнуть. — Сколько ты зарабатываешь?       Саске удивился такому вопросу, и он мало понимал ценность такой информации для Сарады, если только она не хотела попросить у него денег. Но дать деньги было уже легче, чем отвечать на её вопросы.       — Достаточно, — холодно ответил Саске, намереваясь уже предложить ей помочь материально, но то, что сделала Сарада дальше, только ещё больше сбило его с толку.       Она прошла в комнату, по пути развязывая и открывая мешочек в своих руках. Подойдя к кровати, она высыпала его содержимое на кровать. Там оказались несколько смятых купюр и много монет разной ценности.       — Этого будет «достаточно», чтобы купить час твоего времени? — произнесла она несмело, снова заглядывая папе в глаза.       У Саске защемило сердце.       Он закрыл дверь, проходя и кладя руку на плечо дочери. Слегка надавив, он усадил её на кровать, отходя к окну.       — Это началось ещё со Второго Хокаге Сенджу Тобирамы. Он сделал наш клан полицией Конохи, — начал Саске, сдавшись. Если у него был паршивый отец, не значит, что он должен быть таким же.       Саске говорил долго. Он затронул Третью Мировую Войну Шиноби и отношение к ней Итачи. Рассказал немного о нападении Девятихвостого, о рождении Наруто и о смерти Минато. Рассказал о своём с братом детстве, о том, какие были у них отношения. Рассказал о перевороте, который задумали Учихи. Не забыл о старейшинах и Данзо. Рассказал немного о своём детстве, Орочимару, мести, к которой стремился, и Акацки. Он рассказывал всё, что знал сам. Всё то, что он помнил со слов Обито и Итачи. Всё, что они переживали во время Войны. С каждым словом Сарада всё больше открывала рот и ей казалось, будто она сходит с ума. Это было настолько жестоко, настолько грязно, но вместе с тем это было что-то очень личное. То, о чём никогда не напишут в книгах. Она улыбалась, когда папа рассказывал о том, как они с братом были детьми, улыбалась тому трепету, с каким он говорит об Учихе Итачи. О своём дяде она знала только то, что он уничтожил клан и то, что потом, воскрешённый Эдо-Тенсей, он помогал в Четвёртой Войне, из-за чего Узумаки Наруто причислил его имя к Героям Войны. Личность этого человека до сих пор оставалась для всех, и для Сарады в том числе, слишком противоречивой и неясной, но чем дольше она слушала рассказ отца, тем больше понимала, что этот человек из всех был наиболее понятным и мотивированным. Из всех людей во время Войны, мёртвых и живых, только он, кажется, отчётливо видел будущее и понимал, что и зачем он делает. И ей было очень жаль, что она не застала этого человека в живых. Наверное, он был очень красивым, как папа, но очень добрым и светлым, при этом сильным и внушающим страх перед лицом противника.       Теперь история её клана казалась ей прозрачной, но от этого ей даже становилось не по себе. Потому что вместе с пониманием своего клана и его поступков к ней пришло осознание того, какой крошечной частью действительно великой истории она является и какой тяжеленный камень прошлого ей суждено носить вместе с фамилией.       — И поэтому я захотел поменять всё в этом мире и этой деревне. Я хотел Революцию и, наверное, я бы смог её устроить, если бы не один-единственный человек… — Саске споткнулся, понимая, что здесь, наверное, нужно заканчивать.       — Кто он? — осторожно спросила Сарада, боясь испортить настроение отца.       Но Саске, стоящий у окна, развернулся и с улыбкой посмотрел в глаза дочери.       — Ты его прекрасно знаешь.       Сарада опустила глаза, задумавшись, а спустя несколько секунд охнула, испытывая такое чувство, будто обнаружила паззл, который очень-очень долго искала, но не могла найти, хотя и прекрасно знала, как он выглядит, ведь только его не хватало для полной картины.       — Нанадайме? — спросила она, и её глаза заблестели.       — Он самый, — ответил Саске, добавляя: — но это уже совсем другая история.       Сарада понимала, что ей, конечно, интересно то, как подружились две ключевых персоны в её жизни: её отец и её кумир, но она не могла больше наглеть. Во-первых, потому что уже темнело, а во-вторых, потому что снизу послышался шум открытой двери и звенящих ключей — домой вернулась мама. Младшая Учиха с опаской подошла к отцу, обхватывая его руками за талию и утыкаясь носом в его живот.       — Спасибо, — пробормотала она и отстранилась, глядя на злосчастный незастёгнутый ремень Саске. Она аккуратно взяла одной рукой кожаную ленту и продела её через металлическую пряжку, застёгивая ремень на бёдрах отца и обращая внимание на привязанный к нему протектор. Улыбнувшись, Сарада погладила холодную поверхность с высеченным знаком Деревни Листа и, закусив губу, провела пальцем по царапине. Саске стоял, не шевелясь и не дыша, глядя на действия дочери. Он хотел поблагодарить за помощь, но не смог ничего вымолвить. А Сарада посмотрела ещё раз на папу и, развернувшись, отошла к двери.       — Сарада, — позвал Саске, когда та уже взялась за ручку. Она обернулась. — Забери это, — кивая на её деньги на кровати.       Она кивнула, подходя и собирая монеты.       То, что сегодня рассказал ей отец, и время, которое он с ней провёл, не стоит этих денег. Не потому, что их было недостаточно, а потому, что это было бесценно. Потому что это был её папа.       Учиха Саске.