Не хочешь по-хорошему? Будет по-плохому!

Накануне очередного выходного дня Юри решил перебрать свой гардероб: что-то выбросить, что-то оставить, возможно, прикупить несколько новых вещей. Словом, ничего особенного, рутинная процедура, повторяемая в начале каждого календарного сезона. И обычно много времени она не занимала — Юри не любил забивать шкаф бесконечным обилием тряпок и не стремился носить ультрамодные вещи, предпочитая что-нибудь нейтральное и неброское. И сегодняшний раз тоже не стал исключением… пока он не наткнулся на лакированную шкатулку, которую в прошлой раз задвинул в дальний угол одной из полок. Кажется, в ней лежали памятные безделушки. Когда-то давно Юри захватил её во время переезда — из сентиментальных соображений, не иначе. На самом деле он давным-давно не заглядывал в эту шкатулку, и даже толком не помнил, что там. Присев на край кровати, Юри откинул блестящую гладкую крышку. Может, лежащие под ней безделицы тоже давным давно отправить в мусорное ведро? Шкатулка хранила несколько семейных фото, сделанных в разные годы, золотой перстень в виде обвивающего палец дракона — Юри купил его в пятнадцать, а дядя обозвал безыскусной побрякушкой; флэшку, о содержимом которой Юри помнил чуть больше, чем ничего; красивую ракушку, когда-то найденную во время совместной прогулки с Юко по берегу моря — они тогда были ещё детьми, и Юри немного нравилась Юко; брелок для ключей в виде конька из прозрачного акрила с плавающими внутри блестящими снежинками; маленькую статуэтку манеки-нэко, округлую и розовую, больше похожую на поросёнка, чем на кота, — Мари когда-то подарила и ещё шутила, что у Юри почти такие же щёчки, а он злился и думал о том, как бы побыстрее сбросить вес перед соревнованиями… Но больше всего занимала Юри вещица, которую он совершенно точно не клал в шкатулку и вообще думал, что она давно уже на помойке. Розовый кожаный браслет с золотистыми клёпками. Юри не помнил точно, сколько ему тогда было. Меньше десяти, но вот сколько именно… Тогда он вместе с матерью и Мари гостил у дяди в Кобе. Большую часть времени дядя был страшно занят, так что Юри видел его только по вечерам за ужином. Но в тот день они отправились на прогулку все вместе, даже тихая и обычно замкнутая Наоко, старшая дочь дяди, пошла с ними. И вот в витрине какого-то магазина Юри углядел этот браслет, тут же заявив: хочу! Ему не было дела ни до возражений матери, заявившей, что это женское украшение, ни до того, что браслет рассчитан не на детскую руку, а на девичью. Возможно, Юри так и остался бы без вожделенной побрякушки, но дядя расплатился и сам застегнул ему браслет на руке со словами: — Носи, раз уж он так тебе понравился. В конце концов, это всего лишь браслет, который вдобавок стоит до смешного мало. Однажды ты всё равно столкнёшься с чем-то, что не сможешь купить ни за какие деньги. И, возможно, тогда тебе станет очень-очень больно. А пока этого не случилось, у меня есть время, чтобы тебя побаловать. Тогда браслет пришлось оборачивать дважды, чтобы он не сваливался с детской руки, сейчас — оказался впритык. Юри не без труда застегнул крохотный замочек, провёл пальцами по чуть выпуклым клёпкам и прикрыл глаза. Годы назад он не придал значения словам дяди, а сейчас с горечью думал о том, что ни за какую сумму не сможет купить любовь Юры Плисецкого. Ведь искренние чувства не продаются и не покупаются. Они — отклик на человеческие слова и поступки. «И после того, как он злился на мои домогательства, как пришёл, обмирая от ужаса и думая, что я сейчас изнасилую его прямо в прихожей, как боялся, что если откажется жить со мной, то Макото навредит его деду… Разве после всего этого он будет меня любить?» Юри был почти на сто процентов уверен, что нет. Зато сам успел влюбиться по уши — настолько медленно и незаметно, что при всём желании не сказал бы, когда именно это произошло. И безумно хотел взаимности. Но чем дальше, тем чаще в голове Юри возникала мысль, что его желание безнадёжно, и неважно, сколько ещё пройдёт лет — десять, двадцать, пятьдесят — взаимности от Юры он не дождется. Юри упорно гнал эту мысль от себя — не то в надежде на лучшее, которая, как известно, умирает последней, не то из-за собственнического желания заполучить Юру целиком и полностью. Возможно, Юри долго разбирался бы в себе, если бы однажды вместе с уже привычной мыслью о безнадёжности всех попыток добиться взаимности его не посетила ещё одна. Любить — значит, желать счастья тому, кого ты любишь. Вот только Юре для счастья не нужны были деньги. Он вполне мог обеспечить себя сам, он ни разу не просил у Юри дорогих подарков, а мелочи вроде футболок, купленных в самом обычном магазине, или тем более шавермы из уличного ларька, право, не стоили внимания. И в том единственном случае, когда он просил у Юри денег, речь шла о здоровье близкого человека — слишком важном вопросе, чтобы помнить о принципах или гордости. Да и секс, кажется, был Юре не так уж и важен. Точнее, не обязательно это должен быть секс с Юри. Просто… почему бы нет? А для счастья Юра хотел кататься и побеждать. А ещё — чтобы дед был жив-здоров, не пустил псу под хвост достигнутые благодаря лечению результаты и не оказался-таки в инвалидном кресле. Так что Юра строил планы, как бы уговорить его переехать в Питер и не упахиваться на дачном участке из любви к искусству, так сказать. И к огурчикам-помидорчикам безо всякой там химии. Юри вновь коснулся браслета, ощущавшегося на запястье подобно некоему вещественному напоминанию о неподкупности любви, и подумал, не остаётся ли Юра до сих пор с ним просто из опасения, что попытка уйти вызовет неприятные, а то и страшные последствия. Ведь прибежал же с белым от страха лицом, когда дед попал в аварию! И о чём спросил первым делом? То-то же. «Я должен дать ему выбор, — это решение было для Юри очень и очень нелёгким. — Сказать, что больше не стану держать, что он может уйти в любой момент, ничего не опасаясь. Или остаться, если сам хочет этого». Подумав так, Юри поднялся и пошёл на кухню, где Юра в приступе кулинарного вдохновения стряпал что-то — не факт, что съедобное с точки зрения среднестатического большинства. Результат вдохновения вполне мог оказаться сродни тому салату из селёдки с бананом. Как-то Юри, вспомнив забавный рассказ о «дружбе народов», попросил приготовить, но, попробовав, совершенно не оценил. — О, на ловца и зверь бежит! — Юра обернулся и отставил в сторону блендер. — Точнее, зверь на ловца, а ты — на запах хавчика. — А это съедобно? — осторожно уточнил Юри. — Или опять какое-нибудь экзотическое сочетание? — Да не, мне просто захотелось паштета пожрать. Но у магазинного вкус вообще другой. Походу, эти пидорги и на коньяк жадятся, и на мускатный орех, и вообще на всё, что могут. А я привередливый, загустители с красителями жрать не хочу. Будешь? Вообще по-хорошему его сперва остудить надо, но по-плохому — я не хочу ждать. Он стоял в каком-то шаге от Юри, такой родной, по-домашнему уютный, такой нужный… Говорил, говорил о чём-то, деловито прибирал на столе следы готовки, мазал ещё тёплый паштет на хлеб… Юри смотрел — и мучался от малодушного желания промолчать и оставить всё как есть. От страха, что если начнёт говорить, всё закончится прямо здесь и сейчас. «Но я же не трус, правда? Я должен». — Юра… Я вообще-то поговорить пришёл. Он насторожился, стрельнул взглядом из-под чёлки и продолжил сосредоточенно соскребать паштет с блендера. — Ну и о чём? В голове у Юри вертелись тысячи слов о любви, о сожалениях, что их отношения начались с принуждения, о желании сделать Юру счастливым, и о многом, многом другом. Но все они отчего-то казались слишком сентиментальными, жалкими, глупыми… И ещё глупее — желание обнять Юру, уткнувшись ему в плечо, и расплакаться. От напряжения, от боязни потерять, от неведомо чего ещё. Но выглядеть в его глазах жалким слюнтяем Юри совсем не хотел. Тогда Юра точно развернётся и уйдёт, напоследок окинув брезгливым взглядом. Кое-как собравшись с мыслями, Юри медленно начал: — Просто хотел сказать, что если ты пожелаешь уйти, то можешь не опасаться каких-то неприятных последствий. Я… не держу тебя, угрожать чем-то не стану, жаловаться Макото и всё такое — тоже. Юра вновь поднял на него взгляд, на этот раз пристальный и колючий, несколько секунд молча пялился, потом хмыкнул: — О, вот оно что… Ну заебца. Жрать-то будешь? И отвернулся, не дожидаясь ответа. Юри не мог до конца понять его реакцию, но отчего-то почувствовал себя неуютно. То ли от сухого, почти равнодушного тона, то ли от этого взгляда… Не глаза — зелёный лёд. В голове мелькнуло: может, обнять и сказать… неважно, что. Лишь бы убрать эту напряжённость. Но вместо этого он только сверлил взглядом спину Юры и никак не мог решиться хотя бы подойти на шаг ближе. Наоборот отступил назад и пробормотал, что потом поест. — Я пойду с Вик-чаном погуляю, — неловко выдавил Юри, просто чтобы не молчать. — Ещё не выводил его вечером. По сути, он просто сбежал — и сам не знал, от чего именно. * * * Руки тряслись. Натурально тряслись, хотя он думал, что такая фигня только во всяких книжках бывает. А хрен-то там. Даже блендер вот упал. Юра мрачно уставился на ни в чём неповинный кухонный прибор и подумал, что надо бы поднять. И помыть. А впрочем, пусть этот узкоглазый сам поднимает! И моет тоже сам. Я, сказал, тебя не держу. Ага. Он же говорил, что отпустит до чемпионата, если Юра ему раньше надоест. Ну и вот, пожалуйста. Богатенький мальчик наигрался в отношеньки… ну и хрен с ним. Будто Юра без него пропадёт! От тоски зачахнет, как же. Догонит и ещё раз зачахнет. Побросав часть шмоток в чемодан как попало, он посмотрел на получившийся ком, вытащил всё обратно и, глубоко вздохнув, принялся перекладывать. Главное, чтоб любовничек слишком быстро не вернулся, а то начнёт ещё докапываться, с него станется… Хотя пока он с собакеном набегается. Обычно минут по сорок гуляет, а то и по часу. Над очередной толстовкой Юра завис, хмуро глядя на череп с костями на жёлтом фоне. Она из тех шмоток, которые ему Кацуки покупал. «А не надо мне ничего твоего!» — зло подумал Юра и принялся вновь перекладывать барахло в чемодане, выгружая на кровать всё, что не сам купил: и футболки, и несколько книг, и корабль в бутылке, и пару цацек, и брелок для ключей, и даже содрал с телефона новенький чехол с белым тигром, который так клёво светился в темноте… Всё до последней мелочи выгреб и усмехнулся: отлично, больше места в чемодане, не нужно заморачиваться с тем, как барахло перевозить. Когда Юра переезжал к Кацуки, то убил на сборы хоть и не полдня, но немногим меньше. А сейчас умудрился сложить все свои вещи чуть больше чем за полчаса. Вытащил в прихожую и чемодан, и сумки, и переноску с недовольно ворчащим Пётей… К горлу вдруг подкатил комок. Злость, вспыхнувшая после слов Юри, немного утихла и внезапно жаль стало уходить. Вот только Юрий Плисецкий — не какая-нибудь блядская подстилка, чтобы вцепиться в штаны этому якудзёнышу припизднутому и умолять не гнать с голой жопой на мороз! А Юри Кацуки вполне ясно дал понять, что он наигрался. Иначе стопудово тянул бы до чемпионата, а потом придумал бы стопицот отговорок, чтобы всё равно не отпускать. Во двор Юра выбирался, то и дело оглядываясь, как шпион из дерьмового фильма. Но сталкиваться с Кацуки не хотелось. Загрузив в такси барахло и кота, Юра плюхнулся на переднее сидение и, когда машина тронулась с места, полез в карман за телефоном. — Алло, Вить! Тут такое дело… В общем, можно я поживу у тебя пару дней? Или даже не пару. Хотя всё равно надо бы Ленке позвонить, обстановку разведать. Ленка как раз недавно жаловалась, что Сенька задолбала ругаться со своей, аж слушать тошно. Может, вконец разругались уже и место в хате освободилось… * * * Вернулся Юри в пустую квартиру. Сперва даже не понял, в чём дело, просто позвал Юру по имени, но тот не откликнулся — и тишина внезапно показалась оглушительной, а в груди что-то тревожно сжалось. На кухне горел свет, и Юри метнулся туда. Увидел неприбранный беспорядок и валяющийся на полу блендер — и сердце заколотилось сильнее. Юри бросился в комнату Юры, щёлкнул выключателем… и медленно сполз по косяку, неотрывно глядя на кучку вещей на кровати — наверняка все, которые он покупал для Юры. И почему-то особенно больно было видеть корабль с алыми парусами, пристроенный на стопку футболок, точно на пьедестал. А ведь каких-то несколько дней назад они бродили по парку и даже танцевали на дальней аллее под музыку, льющуюся из телефона Юры. Оказывается, у него там кроме сурового рока и злого репчика были ещё и песни на стихи Цветаевой. Юри даже не ожидал, хотя помнил, как Юра говорил, что зачитывался одно время. «Август — астры, август — звёзды, август — гроздья винограда и рябины ржавой…» Юра тихонько пел, повторяя за неизвестной певицей и почти касаясь губами губ Юри. А потом попросил: «Никому не рассказывай о том, что сейчас было. Это… слишком личное, понимаешь?» Юри не понимал. Как можно показать нечто настолько сокровенное — и уйти, едва услышав, что ему за это никто не станет угрожать и вредить? Или всё с самого начала было просто игрой? Да, похоже Юра просто притворился, что ему с Юри не так уж плохо, даже в постель с ним лёг… А стоило услышать, что бояться нечего, — и ушёл, даже не попрощавшись. Первой мыслью Юри было броситься следом, разыскать, умолять вернуться… И он даже поднялся, но вновь посмотрев на сложенные на кровати вещи, остался на месте. Он и так жалок со своим чувствами, не нужными никому, кроме него. Так есть ли смысл унижаться ещё сильнее? Юра и без этого предельно ясно показал, что ему от Юри ничего не надо. Сделав несколько шагов, он снова плюхнулся прямо на пол, сгреб с кровати подушку, едва заметно пахнущую Юрой, уткнулся в неё лицом и разрыдался.