Юнги, прошу, полюби

17:49.| Тэгу

      Юнги, как он всячески пытался внушить самому себе, инстинктивно подался вперёд, навстречу приоткрытым губам Чимина, которые манили его к себе так соблазнительно, что он не мог противиться. Если подумать, инстинктивно можно сглотнуть, зажмурится или присесть от страха или радости, но поцеловать младшего брата, как бы привлекательно он не выглядел, вряд ли можно. Это как минимум странно. На самом деле светловолосый сделал это совершенно осознанно, вероятно, ему просто ещё сложно признать тот факт, что младший брат вообще, после всего что было, способен его соблазнить, тем более не делая ничего особого.       Их губы неуверенно соприкоснулись в нежном, очень осторожном поцелуе, и их в тот же момент приятно обожгло. Голова уже во всю шла кругом, как при алкогольном опьянении, Юнги, со своим приличным стажем человека в запое, мог с уверенностью сказать, что испытываемое сейчас ощущение абсолютно идентично опьянению.       Восемнадцатилетний потерял всяческую связь с реальностью: он, не медля, смело запустил пальцы в рыжие волосы младшего брата и прижал его к себе ещё ближе, тем самым углубив поцелуй. Чимин, казалось, через сон пытался ответить на него. Ресницы рыжеволосого мелко дрожали, пальцы беспомощно цеплялись за футболку Юнги, заставляя последнего ещё сильнее податься вперёд. Старший, слыша собственное учащённое сердцебиение, отдававшееся в висках, придвинулся к брату, сократив остававшееся между ними расстояние до какой-то пары микромиллиметров.       Уже практически лёжа на сладко спящем Чимине, светловолосый страстно оглаживал красивое рельефное тело младшего — изо всех сил стараясь не задеть повязку на бицепсе, которая скрывала от него первую татуировку мальчишки — временно не отдавая себе никакого отчета в действиях. Но одно было ясно точно — он делал то, что, действительно, хотел делать: его руки властно вскользили вдоль выступающего позвоночника к бёдрам рыжеволосого, который еле заметно выгибался в его руках.       Незаметно в опьяненное внезапным приступом нежности и желания сознание Юнги вкралась мысль о том, что ему бы, на самом деле, очень хотелось видеть настоящую, живую реакцию Чима. Светловолосый хотел бы увидеть его рассредоточенный, расфокусированный взгляд, полный страсти и желания, невинного желания ласк и нежности, которые, неожиданно даже для самого себя, хотел дать ему старший.       Скорее всего, восемнадцатилетний, впервые в своей жизни, чувствовал себя одновременно до одури прекрасно, — от всех этих новых, казалось бы, до ныне неизвестных чувств — но в тоже время отвратительно от того, что целует не просто какого-то партнёра-парня, а своего младшего братишку. Свою родную кровь. Отвращение к самому себе подействовало отрезвляюще: Юнги отлетел от Чима, как от огня и с грохотом рухнул на пол.       Голова кружилась, как после хорошего аттракциона, а губы всё так же продолжало жечь, что касается взгляда, он просто не мог ни на чем сфокусироваться дольше чем хотя бы даже на одну секунду. Восемнадцатилетний схватился за голову, при этом прижав колени к груди. Дыхание у обоих парней было сбито до нельзя, но особенно, как это ни странно, у Чимина. Подросток положил руку на свою грудь, быстро и прирывисто вздымающуюся и опускающуюся, как будто это должно было помочь ему восстановить дыхание.       "Я это сделал. Поцеловал его. И что дальше?",- прижав указательные пальцы к своим пышущим жаром губам, жаждущим продолжения, и прикрыв глаза, стал размышлять Юнги, надеясь на то, что Чимин не проснётся до тех пор, пока он не продумает свои дальнейшие действия в общем и, особенно, по отношению к младшему. Вести себя по старому: избивая и причиняя Чиму ужасную боль и душевные страдания, светловолосый больше не мог, поэтому ему нужно было в срочном порядке придумать как унять своё сердце, которое теперь при каждом, даже самом мимолетном взгляде на апельсиноволосого пускалось в пляс, доводя Юнги до белого коления.       На самом деле, очень сложно сказать была ли всё-таки злость светловолосого вызвана ускорением биения собственного сердца при виде рыжеволосого или же причины могло даже и не быть, возможно (нельзя исключать такой возможности), что применение грубой силы по отношению к младшему брату, на протяжении этих двух лет, являлось своеобразным, неуклюжим проявлением чувств. Юнги был, действительно, не из тех людей, которые могли свободно говорить о своих чувствах.       Поднявшись с пола, восемнадцатилетний подумал, что сейчас как раз тот самый день, когда ему нужно очень много выпить, и не просто так, ради собственого удовольствия, а для того, чтобы хотя бы на какое-то время забыть о своих, только что появившихся, проблемах, которые, в принципе не являлись особо сложнорешаемыми, но к которым, в самом деле, нельзя было подходить с трезвой головой.       Заботливо накрыв младшего брата одеялом, перед этим аккуратно уложив подростка в кровати, как подобает, Юнги осторожно, стараясь не потревожить сладкий сон, погладил Чима по рыжим волосам, которые, теперь и на его взгляд, были мягче шёлка, и поспешно покинул комнату брата, буквально за две-три минуты до его пробуждения.       Открыв сонные глаза и сладко потянувшись на кровати, Чимин долго не мог понять что же всё-таки не так. А именно, почему его сердце стучит в груди, как сумасшедшее, а на губы как будто насыпали перца, который жегся довольно сильно, но от этого не менее приятно. Причину столь странной реакции собственного организма подросток ещё довольно долго не сможет определить самостоятельно.       Схватив телефон с прикроватной тумбочки, апельсинка без единого промедления настрочил сообщение адресованное Чонгуку. Сейчас пусть и сонное сознание Чимина больше всего интересовал не тот факт, что он спал в одном белье, хотя точно помнит, что ложился спать в одежде, а то, как прошло признание Гукки. Поэтому Чимин, сидя в ожидании ответа от парня, нервно покачивался из стороны в сторону. Хотя сомнений в том, что чувства Чона к Киму взаимны не было никаких, было странное, весьма неприятное предчувствие, как будто несмотря на взаимность что-то пошло не так, как было запланировано темноволосым.       Вместо сообщения-ответа на вопрос апельсина, Чонгук решил созвониться, поскольку посчитал глупым описывать то, что можно куда быстрее рассказать по телефону, поэтому попросил номер Чимина, который тот незамедлительно дал, потому что уже не мог дождаться рассказа Чона. Подросток, наконец увидя входящий звонок, молниеносно ответил на него и прислонил динамик уху. — Ну что? Как всё прошло? Вы встречаетесь?- тут же завалил бедного парня вопросами апельсиноволосый. Энергия так и исходила от него, он буквально светился изнутри, сам не понимая чем вызвана собственная радость, но подсознательно он знал, что на это есть какая-то весомая причина, которую сознание ни в какую не хотело раскрывать. На той стороне послышался тяжёлый вздох, и Чим заметно насторожился. — Я, как и задумывалось, пришёл к его дому, весь при параде: с цветами, в костюме, узнал у одного общего знакомого номер его квартиры. Поднялся, все дела. Позвонил в дверь и стал ждать. Он вышел ко мне и потерял дар речи. Я выдал ему подготовленный текст: "Вишня, ты мне нравишься. Прими эти цветы, как доказательство моих чувств",- темноволосый сделал огромную, невыносимо долгую драматическую паузу. Чимин всё ждал, что он наконец соберётся с мыслями и продолжит свой рассказ, но Чон, по-видимо посчитал, что закончил. — Скажи мне, он же принял твои цветы?- рыжеволосый сильно сжал в руке простынь, нервно, практически на грани истерики, покусывая нижнюю губу до крови. На той стороне стояла жуткая мёртвая тишина, даже дыхания Гукки не было слышно, это не могло не настораживать, мурашки табунами бегали по нежной коже подростка. Наверное, это был первый раз, когда он чувствовал, что может сойти с ума от тишины.       Ответа всё не было и не было, Чим собирался уже узнать в порядке ли всё с Чоном, а то вдруг что могло случиться, но тут, он услышал звонкий смех, который невозможно было перепутать абсолютно ни с кем. Такой заразительный смешок был характерен только для одного единственного человека. — Тэ! Мать твою, что за пранк?- яростно возмущался шестнадцатилетний, готовый прибить лучшего друга собственными руками, если бы только тот был где-нибудь поблизости. Ведь хватило наглости так обмануть лучшего друга, Чимин ведь чуть с ума не сошёл от этого повисшего молчания.— У меня чуть сердце не остановилось. Идиот! Я уже подумал, что ты отказал Гукки. — Извини-извини, не смог удержаться. Я же не думал, что ты остро отнесёшься к небольшой шутке,- параллельно с голосом Тэ, если хорошенько прислушаться можно было услышать тихий шёпот Чонгука, который говорил что-то невозможно милое и приятное, что Чимин, даже не видя Тэхёна, мог наверняка сказать, что тот сейчас краснеет так сильно, что своим цветом щёчек может переплюнуть любой помидор. — Чон Чонгук, как ты мог позволить ему так нагло меня разыграть? Неужели даже не жалко было?- ТэТэ снова залился смехом и, вероятно, судя по звуку "Плюх", рухнул на диван или же, чего лучше, на колени темноволосого, совсем без сил. Ещё бы, так сильно смеялся над другом, что все свои силы растратил. — Вишенка умеет уговаривать, тебе ли этого не знать,- Чимин не мог не согласиться с этим, умение Тэ уговаривать людей было просто бесподобным, поэтому обвинять Чона было уже не в чем, разве только в том, что тот не позвонил сразу после того, как признался ТэТэ. — Так вы двое теперь встречаетесь?- поинтересовался Чим, плечом стараясь прижать телефон к уху, чтобы достать из ящика одежду и переодеться, поскольку расхаживать по дому в одном нижнем белье особо не хотелось, тем более подросток думал, что Юнги дома, а перед ним ходить в таком фривольном виде не хотелось вдвойне. — Ага,- радостно протянул Гукки, очевидно затискивая в своих крепких объятьях Тэхёна. Чимин, кажется, больше них самих был рад этому прекрасному известию. Ему хотелось закричать от счастья, что его лучший друг наконец заполучил свою вторую половинку, о которой мечтал так долго, день за днём проедая и без того бедный мозг Чима. — Тогда, Гукки, оставляю Вишню на тебя. Хорошенько позаботься о нём,- в ответ послышалось не совсем внятное мычание, но не обязательно было знать, что сказал Гукк, чтобы понять, что он полностью согласен. Парню просто нельзя было не согласиться. Пусть Чим и не смог бы его убить через телефон, зато Тэ по ту сторону провода с лёгкостью мог бы придушить объект своих мечтаний.       Повесив трубку, Чимин с облегчённой душой оделся, после чего распластался по кровати, с улыбкой до ушей, и прикрыл глаза, чувствуя очередную волну усталости, которая в который раз пыталась унести его в царство Морфея, из которого он так недавно вышел. Подросток совершенно не хотел спать, но его глаза так и слипались, и в то время, как он боролся со сном, Юнги опрокидывал четвертую или пятую стопку, считать которые он постоянно забывал, поэтому исходил из собственных ощущений. Совсем плохо — много выпил: стопок пять-шесть, если не совсем плохо — выпито от силы две стопки.       В ночном клубе было полным полно знакомых лиц, но никто из этих полу-пьяных, пьяных и продажных личностей не интересовал светловолосого. Казалось бы, он пришёл сюда, чтобы напиться и временно забыть о своих проблемах, а в итоге, сидя перед барной стойкой и глядя в очередной напиток, он только больше погружался в свои мысли, которые уносили его всё дальше и дальше, в совсем другую степь — далеко от этого шумного, чересчур яркого и энергичного места.       Юнги нужно было срочно найти что-то, на что можно было отвлечься, чтобы до конца не пропасть в своих мыслях, которые похуже водоворота затягивали на самую глубину, из которой уж точно было бы невозможно выбраться. И вот наконец на горизонте показался тот, на которого можно было успешно отвлечься — красивый темноволосый парень. Странно что именно парень, хотя, если так подумать, в последнее время не приходится ничему удивляться.       Встав из-за барной стойки, держа в руке недопитую стопку "пойла", светловолосый уверенной, пьяно-дезонтировочной походкой направился к этому самому объекту, который в свою очередь, как ни странно, шёл навстречу восемнадцатилетнему. Встретившись на середине танцпола, парни заметно занервничали даже немного замялись, всю их напущенную решительность как рукой сняло.       Юнги наконец, после довольно долгого неловкого молчания, начал разговор по своей стандартной схеме, которая каждый раз на девушках срабатывала безотказно, а вот на парнях ему ещё ни разу не приходилось проверять, поэтому возникли определенные трудности: пришлось на ходу перестраивать предложения и заранее продумывать свои возможные ответы, чтобы заинтересовать собеседника.       Темноволосый парень оказался довольно не простым, его манера речи не могла не зацепить. Он говорил открыто, весело, харизматично, невольно можно было заслушаться, даже если он нёс полную бессвязную белеберду. Даже Юнги, которого казалось бы невозможно было пронять красивой речью, не мог не вслушиваться в каждое произнесённое молодым человеком слово. В добавок к его харизматичной речи имелись невероятно красивые глаза, которые с самой первой секунды приковывали к себе.       Ёнджэ, так звали этого харизматичного юношу, заинтересовал светловолосого, но к огромному сожалению последнего не в том смысле, в каком тот бы хотел. Этот парень был интересен Юнги именно как личность, возможный кандидат в друзья, но точно не как возможный возлюбленный. Даже от одной мысли о том, чтобы найти возлюбленного сердце Юнги начинало ныть, как будто у него уже был человек, которого он любит больше своих пьянок; кто-то, ради кого он всё это время возвращался домой; кто-то, кто всегда терпел его. И только сейчас светловолосый наконец смог осознать кто же был тем самым человеком.       Озарение пришло настолько неожиданно — посреди разговора о предпочтениях в еде, что восемнадцатилетнему пришлось действовать предельно быстро и оперативно. Сначала он попросил у Ёнджэ номер телефона, записал его в своей мобиле, а затем, на сколько это было возможно, искренне извинился и умчался домой. Спешить парню было, конечно, некуда, его никто не гнал и никто нигде не ждал, но сердце, по непонятной причине подсказывало, что ему нужно бежать. Бежать как можно скорее.       Никогда ещё Юнги так быстро не добегал до своего дома, а как он быстро поднялся по лестнице, потому что лифт всё никак не мог приехать, словами не передать. С такой огромной скоростью только марафоны бегать. Но тут экстренная ситуация и короткая дистанция, а на марафоне никакой экстренности и огромнейший километраж.       Со скоростью пули открыв дверь ключом и влетев в квартиру, светловолосый молниеносно снял свою обувь и разбросал её где-то в прихожей, неудосужившись даже поставить её по-человечески. А всё потому что ноги уже сами несли его в комнату, но не в свою, а младшего брата. Ворвавшись к Чимину без стука, полупьяный Юнги, не отвечая абсолютно ни на какие вопросы Чима, повалил его на кровать и сильно прижал его своим, казалось бы, совсем не большим весом так, что тот вообще не мог пошевелиться. — Брат, что ты делаешь?- завопил Чимин, изо всех сил сопротивляясь, но светловолосый был в разы сильнее, поэтому ему не составило труда поднять лицо апельсинки на себя за подбородок и заставить посмотреть себе в глаза. В подростковых глазах читался страх, он боялся того, что старший брат собирается сейчас с ним сделать, поэтому он заметно вздрогнул всем телом, когда тот всего-навсего поправил немного съехавшую вниз повязку на его руке. Нежность с которой он это сделал, вовремя заставила Чимина вспомнить своё недавнее пробуждение. Тогда он, как и сейчас ощущал эту же самую нежность, поэтому ему не стоило особых усилий догадаться о том, что именно светловолосый виновен в том, что сердце Чима бешено стучит в груди, заставляя медленно ходить с ума. — Сейчас я надругаюсь над тобой,- восемнадцатилетний пьяно, нарочно сексуально облизал свои потрескавшиеся, немного кровоточащие от частых покусываний, губы и привычно наклонился к лицу Чима. Тот закрыл глаза и приготовил свои сладкие алые губы для страстного поцелуя, которого в тайне невыносимо сильно желал, но вместо этого Юнги властно прошелся языком по шее апельсинки, оставляя влажные следы, попутно покрывая её поцелуями — успевая кусать нежную кожицу шеи, на которой тут же оставались яркие красноватые следы, которые свидетельствовали о том, что Чимин теперь принадлежит Юнги, только ему и никому больше — тем самым срывая с уст младшего тихий стон за стоном, которые вместе были как музыка для его ушей.