Деревня проклятых

      Как же так получилось? Это сделали Иные? А тот грохот и свет? Бог гневался на них? Или же это их же рук дело?       Что за чертовщина происходит?!       Чем больше шло времени, тем больше крепла уверенность в виновности Иных.       «Ну и зачем я спас того Дикого? Матильда… Боже, спаси её душу»       По щекам полились нежданные слезы.       «За что?!»       За что убили добрую женщину? Иным нет веры. Она… она ведь пыталась с ними ладить. Почему они убили её?!       В деревню Грегор пришел уже наутро, неся с собой остывшее тело. Боль утихла, а болота не препятствовали священнику, и путь был относительно легок. Трясина притихла, словно оглушенная, и ни один Иной не попался навстречу.       Затишье перед бурей?       В деревне быстро узнали о трагедии и всполошились. Старуха Гретель, известная своей болтливостью, надолго притихла и не смогла сказать ни слова, только всё крепче прижимала к себе свою внучку Сюзанну.       У Матильды не осталось родственников — единственная дочь двадцать лет назад сгинула в трясине, но все в равной мере грустили по старой женщине, которая лучше всех знала топи и часто помогала найти заблудившийся скот или заплутавших детей. Она знала, как пройти из конца в конец болот и не «помешать», как она говорила, Иным. Провожали Матильду в иной мир всей деревней.       Что ж, теперь их тридцать пять.       Смерть Матильды сильно подействовала на селян. Никто больше не ходил в топи, и даже лес старались обходить стороной. Ласло, главный смутьян и безбожник в деревне, злобно скалился и точил колья. Он презирал всю чертовщину и готовился, если что, устроить Иным бучу. Всё-таки опыт войны давал о себе знать.       По ночам со стороны болот слышались странные хлопки, а поднимающийся дым говорил о пожаре. Молния тогда, что ли, в дерево ударила?       — Иные бесятся, — как-то раз сказала Мэв, жена Ласло, которую все считали ведьмой. И священнику не нравились эти слова.       Грегор не говорил остальным, что еще обнаружил в доме Матильды. В самой избе лежало несколько Чумных Докторов, все без признаков жизни. Их птичьи черепа, так похожие на маски настоящих чумных докторов, были продырявлены, как и голова Матильды. Повсюду валялись перья и обломки костяных фонарей, с которыми Чумные обычно неразлучны.       Их тоже убили.       Грегор сначала подумал, что, вероятно, это какая-то неизвестная разновидность Иных что-то не поделила с Докторами, но чем больше об этом думал, тем сильнее сомневался. Впрочем, нечего зря людей беспокоить — раньше-то не было случаев, чтобы Иные так расправлялись со своими. Все обойдется, твердил себе священник. Бог поможет.       А вскоре Грегору стало не до Иных.       Это случилось спустя пару месяцев, когда лето вступило в свою полную силу.       Ткачиха Марта после того, как сходила постирать на ручей, слегла с неведомой болезнью, кашляя кровью и и жалуясь на нестерпимые боли в костях. Потом занемогла её младшая дочь Гертруда, а затем слегла и вся семья. Так началась эпидемия.       Всё происходило слишком быстро: на второй день умерло сразу двадцать человек, ночью ещё двенадцать.       На третий день их осталось трое — сам Грегор, Ласло, да старший сын кузнеца Файлан. Они уже не хоронили умерших, просто стаскивали их в церковь. К вечеру умер и сын кузнеца.       — Какая ирония, — сплюнув кровь, сказал Ласло. Он и Грегор сидели на пороге церкви, созерцая последние в своей жизни звезды, — Остались… только священничек и гробовщик, ха-ха.       Его хриплый смех раздирал душу отчаяньем. Раньше Ласло никогда не называл себя гробовщиком, предпочитая именоваться плотником.       — Я… не смог… не смог сколотить ей гроб, — священник понял, что это Ласло говорил о своей жене, — Пред-предсставляешь, а? Как же меня всё это бес-сит.       Он зашелся в кашле и временно замолчал. Ветер стонал, проносясь над этим царством смерти.       Плотник-гробовщик ещё долго потом чертыхался и ругался, проклиная хередима, знать и военачальников, свою сошедшую с ума мать и Иных. Его голос постепенно становился всё тише и тише, а затем окончательно умолк.       Грегор остался один. Болезнь брала его с трудом, словно нехотя. Священник отчаянно молился, но мертвую тишину нарушала лишь начинающаяся гроза. Спасения нет. Деревни больше не существует.       Ослабев вконец, Грегор прилег у алтаря, уставившись в ровные ряды трупов, которые еще пару дней назад были его приходом, его соседями. Его паствой.       — Прости, Боже, я не справился, — шептал он в темноту. У него не было и мысли, что эта болезнь — божья кара, не мог Бог так сердиться на них. А, может, это благословение? Избавление от тяжелой жизни в болотах, которые все равно медленно их отравляли своими миазмами?       Перед глазами проносились смутные видения: залитая кровью Матильда, горящее небо над кривыми деревьями, женщины в платках, занятые прополкой огородов, вечно ухмыляющееся лицо Ласло, который на этот раз с мрачным видом повторял: «Я не смог, я не смог сколотить ей гроб», плачущая Агнесс, дочь мельника, которая обнимала свою мертвую мать, и яркие, невероятно яркие звёзды.       — Простите меня.       Вдруг священник рассеянно нащупал лежащую в кармане вещь — это был тот самый амулет, подарок Дикого. Точно… он так его и не выбросил, хоть много раз собирался. Кусочек кости с переплетениями цветных ниток, в середине маленький зеленый камушек — вот и весь амулет.       — Жизнь за жизнь, да? Вот ты, может, где-то еще бегаешь в болотах, а я здесь… умираю. В полном одиночестве.       Грегор горько зарыдал. Почему он не умер первым? Почему он должен был видеть все эти смерти?!       Священник почувствовал, как падает в темную пропасть. Мрак сгущался, боль грызла внутренности, а кашлять сил уже не осталось. И тут во тьме среди мертвых тел сверкнул зеленый свет, на что священник тогда не обратил внимания.       Смерть раскрыла свои объятия. Грегор Сальвати, священник, последний обитатель деревни, умер на четвертый день после прихода болезни.