Эсин Султан

«Самая высокая степень человеческой мудрости — это умение приспособиться к обстоятельствам и сохранять спокойствие вопреки внешним грозам». Даниель Дефо. *** — Ну, чего застыла? Блаженная, что ли? Алина удивлённо моргнула. Потом ещё раз. Нервно закашлявшись, ущипнула себя за руку. Не помогло — рябое лицо невесть откуда взявшейся женщины в странном головном уборе и в платье крестьянки, как с картинки о средневековье, так и осталось перед глазами. Так же, как и шумная очередь, проходящие мимо люди, и… городок. Городок со страниц какого-нибудь исторического романа. «Что за бред?! — В шоке, в ужасе подумала девушка, не в силах успокоить болезненно бешенный сердечный ритм, участившийся в несколько раз, — Я же только что была в лесу… это же… невозможно!» — Я что, сама с собой разговариваю?! — Совсем уж рассердилась странная женщина, — А ну не задерживай людей! — Д-да… я… — машинально посторонившись, прошамкала Алина, только теперь полностью осознав, что обращаются к ней и происходящее — не иллюзия. Зуб на зуб не попадал — такая дрожь пробила. — Вёдра свои не забудь, горемычная! — Добавила женщина, сунув ей в руки два огромных деревянных ведра, полных колодезной воды, кои Алина инстинктивно подхватила. Знатно оттянувшие тонкие руки вёдра мгновенно привели её в чувство. Не выдержав веса, девушка, отодвинутая очередью в сторону, поставила «гири» на землю, и, зацепив глазами крошечные ребячьи кисти рук, в панике поднесла ладони к лицу. Они были совсем другие: маленькие, грубоватой формы, сплошь мозолистые и загорелые (сама она всегда оставалась «бледной поганкой», как бы ни старалась загореть). Закашлявшись от немыслимого множества эмоций, девушка опустила взгляд, дабы рассмотреть ещё и тело. Оно оказалось подстать ладошкам: хрупкое, загорелое, по-подростковому угловатое, тонкое, как тростинка, всё в царапинах, синяках и ушибах. Естественно, никаких приятных глазу округлостей не обнаружилось, рост — примерно чуть ниже её настоящего (она была невысокой — метр шестьдесят «с кепкой»). Более того, на ней красовалось какое-то рваное грязное платье, сшитое явно на скорую руку из очень грубой, неприятной ткани, а волосы (теперь пшенично-золотые) спускались ниже пояса — такую длину Алина никогда не носила. Пошатнувшись, словно пьяная, девушка едва устояла на ногах и мутным взглядом посмотрела на своё отражение в ведре. Оттуда на неё глядело испуганное болезненное личико какой-то девочки лет одиннадцати-двенадцати. Сердцевидное и чуть курносое, оно было бы очень милым, если бы не полное отсутствие здорового румянца на щёчках и огромные мешки под не по-детски усталыми глазами, обрамлёнными длинными, как крылья бабочки, светлыми ресницами. Висок девочки, чуть прикрытый спутанными волосами, оказался рассечён длинным белёсым шрамом. «Ахинея какая-то…» — чуть ли не до крови прикусив губу (отражение, к сожалению, повторило это действие), подумала Алина, наблюдая, как набирает обороты «карусель» вокруг. Мир кружился и опадал, пока не застлался красноватой дымкой. Колени подкосились, и, случайно сбив дрожащей рукой одно ведро, девушка без чувств упала в лужу. *** Очнулась от того, что кто-то, вцепившись в её плечо, резко развернул на спину и «щедро» с размаху дал по щеке так, что ту будто огнём обожгло.Мученически застонав от охватившей всё тело ноющей боли, Алина сильно закашлялась от забившейся в нос и в рот придорожной пыли. Голова пульсировала такой сильной болью, что, пожалуй, ничего не хотелось в этот момент больше, чем полежать, никем не потревоженной, даже на этой холодной мокрой земле. Однако резкий писклявый голос заставил приподнять свинцовые веки: — Я тебя зачем сюда послала? Воды набрать, а не валяться, паршивка! Бегать ещё за тобой… А ну вставай! Перед расплывающимся взором предстала худая, костлявая высокая женщина с сильно выступающими ключицами и скулами, в пыльно-сером мешковатом платье, с воротником из пожелтевших кружев и подпоясанном безыскусным белым фартуком. На голове её красовался такой же безукоризненно белый — кажется, чуть накрахмаленный — чепец, скрывающий собранные волосы. Овальное лицо её с острыми мелкими чертами казалось то ли строгим, то ли злым. Едва придя в себя, Алина хотела без лишних угрызений совести послать эту ряженую мышь на три весёлых буквы и выломать ей руки за пощёчину, но тут же перед глазами пронеслись воспоминания. «Бред какой-то…» Вновь посмотрела на руки — всё ещё неправдоподобно детские, чужие — и сердце ёкнуло. Нет, отнюдь не бред… что тогда?! — Ты что, не слышала?! — Громко и внушительно рявкнула «мышь», — А ну поднимай свою задницу, дурища, не то волоком потащу! Не дожидаясь ответа или реакции, женщина цепко схватила девочку за волосы и с неожиданной не женской силой подняла. — Ай! Убери руки! — Огрызнулась та, пытаясь вывернуться, отпихнуть странную женщину, но та только крепче накрутила волосы на кулак и сильно оттянула, заставив взвыть. «Обрежу к чертям собачим! — подумала девушка, тщетно отбиваясь, — И так голова раскалывается, а если каждый будет ещё и таскать подобным образом…» Впихнув в руки девочки вёдра, женщина «на поводке» потащила её куда-то за собой. Алина что-то кричала, брыкалась, кусалась, а потом ни на что не осталось сил — от шока, от непонимания происходящего. По пути в столь неудобном положении она видела лишь каменную кладку, придорожную пыль, чьи-то ноги и густую вечернюю темноту. Шли они, по примерным подсчётам, немного, минут десять (впрочем, ощущение времени то и дело пропадало, зовя в уютное забытье), давно свернули с вымощенной дороги, прошли по крепкому деревянному мосту и, наконец, остановились. С наслаждением подняв голову, разминая затёкшую шею, Алина с удивлением воззрилась на ухмыляющихся стражников в тяжёлых даже на вид доспехах, охраняющих просто запредельно огромные железные ворота с чуднОй гравировкой. А дальше, за любезно отворёнными воротами — нечто из фильмов или полузабытых снов: необъятный каменный замок, шпилями многочисленных башен подпирающий небо… Но красотою необычайного места ей не дали полюбоваться: слабую, как новорожденный котёнок Алину снова грубо схватили за волосы и поволокли внутрь замка. Пронеслись бесчисленные громоздкие лестницы, чьи-то ноги в жуткой обуви и гвалт, пока, наконец, со скрипом не отворилась хлипкая дверь, ведущая в какое-то крохотное пыльное помещение — подсобку или чулан. Толкнув безвольную обессилевшую девочку на пол лицом вниз, женщина схватила падающую Алину за ворот, оттянув на себя, из-за чего завязки воротника больно впились в шею, и резким сильным рывком порвала на спине платье почти до копчика. Взвизгнул в воздухе упругий хлыст, а может, тонкий прут, впиваясь в кожу и раздирая чуть зажившие царапины до крови… — Если ещё хоть раз скажешь что-то не то мне, своей матери, дрянь, или не выполнишь вовремя то, что я скажу — убью. — Напоследок процедила женщина, захлопнув за собой дверь. — Платье зашьёшь сейчас же. Беспомощная, как кукла, с разодранной до мяса спиной, Алина не могла пошевелить и пальцем — чувствовала только, как сбегают по горячему лицу и жгут щёки слёзы. «Что бы это ни было… кем бы ни была эта девочка… я это так не оставлю» — подумала она, прежде, чем снова провалиться в никуда. *** Ласкающее тепло и ощущение, будто она лежит на мягком невесомом облаке, окутывало тело лёгким одеялом. Постепенно тяжёлое забытье перешло в глубокий беспокойный сон, пока и он не оборвался от чьего-то настойчивого прикосновения. Кто-то достаточно деликатно, но упорно тормошил спящую Алину за плечо, вызывая почему-то нестерпимый зуд по исполосованной спине и возвращая тем самым на грешную землю. Девушка всячески пыталась отмахнуться, морщась, словно проглотив лимон целиком, но не тут-то было. — Вставай. Иначе снова выпорют. — сухо произнесла какая-то женщина, одёрнув руку, — Чай, не леди, чтобы отлёживаться, сколько вздумается. Хватит, подымайся. Ещё платье заштопать и выстирать надо. Глухо мученически застонав во что-то мягкое и пахучее, Алина, с трудом разобрав слова и уловив их смысл, медленно повернулась, зашипев как кошка от раздражающей лёгкой боли, как от старой раны. — Ну вот, проснулось солнышко, — усмехнулась молоденькая женщина лет двадцати пяти на вид, — Эк тебя в этот раз… Довела, небось, маменьку? Хотя ей, кукушке, лишь повод дай. Следы от плетей я помазала тебе, всю банку израсходовала. На вот, хлеба кусок, а то совсем как нечисть будешь. Сходишь сегодня мне в лес, трав да грибов наберёшь поболее обычного. Закончишь с платьем — пойдёшь сначала на кухню, посуду вымой. Потом к садовнику, после — в гостиные. И вечером натаскаешь воды на ванну для госпожи. Чего зенки-то вылупила? Вперёд. Выгнув бровь, Алина со смесью удивления, недоверия и страха вслушивалась в слова. Вроде бы привычные, знакомые, русские, но, немного абстрагировавшись, можно уловить, что звучат они совсем иначе. «Кажется, английский. Ёшкин кот, я же его за одиннадцать лет в школе выучить на среднячок не смогла, а тут… Чёрт… значит, не сон» — с грустью подытожила она, сочтя за лучшее кивнуть. Не время хорохориться. Раздав указания, молодая женщина покинула тёмный чулан. Переведя дух, Алина заметила, что лежит она на старом, местами порванном тюфяке, набитом соломой, рядом горит чадящая, жутко воняющая сальная свеча и бесформенной кучей валяется вчерашнее порванное платье, а на нём — катушка чёрных ниток, в которую воткнута длинная иголка. Оглядев потное, грязное, в хлам разорванное платье с пятнами крови, изнеженная девушка содрогнулась от одной мысли, что придётся это надеть. «Может быть, это комната девочки? — Промелькнуло в усталом мозгу, — Тогда где-то здесь должна быть и сменная одежда. Наверное…» При тщательном обыске в этой невероятно пыльной комнатке было найдено несколько незамысловатых вещиц: какие-то листики с дырочками (которые, очевидно, заменяли девочке игрушки), высохшие венки, пару корзинок, спрятанные заплесневелые объедки, тряпки, косынки, две белые тонкие ленточки (наверное, косы завязывать), длинная сорочка — точно такая же, что сейчас красовалась на ней, несколько панталончиков и два платья ничуть не краше прежнего, но определённо чище, целее и свежее. Кое-как грубовато подлатав безнадёжно испорченную одежду и натянув жутко неудобные панталоны, Алина с непривычки полчаса провозилась с платьем, а точнее — завязками на хиленьком корсете. Расчесав спутанные в колтун волосы пальцами (за не имением лучшего), девушка неожиданно быстро «связала» их в тугую косу. Каждое движение отзывалось лёгкой болью, общая слабость не давала и вздохнуть свободно, но страх перед неизвестностью и болезненно жадное любопытство придали сил. Схватив повреждённое платье и нервно перебирая в руках неприятную ткань, Алина неуверенно толкнула натужно скрипнувшую хлипкую дверь. Дальше простиралась всё такая же безмолвная темнота, от чего становилось ещё страшнее. «Возьми себя в руки» — Приказала, мысленно цедя слова. Подхватив свечу, окунулась в темноту, ощущая себя до того беспомощной, что хотелось бегом вернуться обратно и свернуться калачиком на старом вонючем «матрасе». Не чувствуя обжигающих капель, падающих на руку, Алина по наитию пошла куда-то, надеясь встретить кого-нибудь, спросить… а что, собственно?.. Ах, да. Для начала — где постираться, и что это вообще за место. Неясные обрывки мыслей туманом застлали сознание, и девушка шла по безлюдным коридорам, словно сомнамбула, стараясь не прислушиваться к громкому эху собственных шагов. Очнулась лишь тогда, когда, спустившись по многочисленным лестницам, оказалась в какой-то жарко натопленной комнате, где тлели последние угольки в очаге, через всю комнату были перетянуты верёвки с развешанным бельём, а в углу к превеликой радости обнаружились две бочки с холодной водой, несколько стиральных досок, покорёженные корыта и куски отвратного лоснящегося мыла, от запаха которого выворачивало. В комнате стоял характерный удушливый запах дешёвой, ручной прачечной. «Дожили! — мрачно вздохнула девушка, неумело разворошив тлеющие угли в очаге, поставив рядом свечку и наполняя корыто из ведра. — Неужели у тела есть память? Иначе как я сама нашла сюда дорогу?» Благо, стирать руками и даже без порошка она умела — сказались давние поездки в лагерь и проживание в общежитии, где не было стиральной машины. «Что только не пригодится в жизни» — усмехнулась она, тщательно выжав постиранное и развесив на верёвке, найдя свободное место. Работа отвлекала от паники, помогала структурировать мысли, и вскоре она уже не задыхалась от очевидного осознания своего «попадания». Только вот попадания куда и почему — вопрос оставался открытым. А главное, как выжить в условиях, для которых изнеженный человек двадцать первого века абсолютно не приспособлен?.. Залив слегка колеблющееся затухающее пламя в очаге, Алина, не зная, что делать с остатками воды, перелила её в ведро и потащила к выходу, молясь, чтобы не споткнуться по пути и не грохнуться в очередной обморок от слабости, сводящей судорогой это хиленькое, больное и избитое тельце. «Бедный ребёнок… если у неё такое самочувствие было каждый день!.. — пыхтя, подумала Алина, пнув ногой дверь, чтобы та открылась, — Интересно, где сама хозяйка этого тела? Уж не поменяли ли нас местами? Кто и зачем? Неужели из-за того глупого пожелания?! Блин, да я же не всерьёз… А если эта девочка ещё тут? Только раздвоения личности мне не хватало… Впрочем, это я тут инородный элемент». За этими мыслями Алина не заметила, как уже на улице на повороте столкнулась с кем-то. Тяжёлое ведро выскользнуло из слабых ручонок, разлив грязную воду и замочив богато расшитый золотой нитью подол чьего-то явно дорогого кремового платья. Инстинктивно испуганно сжавшись — хотя не замечала за собой раньше таких рефлексов — Алина робко подняла глаза. Перед ней стояла высокая статная женщина, лет тридцати, не больше. Её сложно было назвать красавицей в привычном понимании, но утончённость черт, огромные глаза, ухоженность, безукоризненная осанка, причёска, платье и украшения из жемчуга придавали ей некий шарм. Который, однако, мгновенно испарился, стоило только отскочившей незнакомке гневно сузить свои прекрасные синие глаза и дать Алине звонкую пощёчину. Охнув, девушка ударилась об неудачно подвернувшуюся каменную стену лицом и, упершись ладонями в землю, почувствовала, как из носа бежит кровь, капая в лужу, и алыми кляксами расползается по воде. — Дура неуклюжая! Отчеканив это, незнакомка как ни в чём не бывало проследовала дальше походкой павы — такой не грех и залюбоваться. Скрипнув зубами, Алина едва подавила желание с рыком выцарапать глаза этой женщине (нетрудно понять, что она какая-то местная «шишка», да и нет шансов у больной девчонки). Зато вопрос о том, куда вылить воду, отпал сам собой. Судьба, не иначе. Потом Алина ещё долго гуляла по тёмному, холодному замку, куда едва-едва проникали первые лучи солнца и который донельзя походил на запутанный лабиринт, как в греческом мифе о Минотавре. Ветер гулял по коридорам, как по полю, что вкупе с сероватой полутьмой и безлюдностью создавало гнетущее впечатление. Алина готова была в голос зарыдать от растерянности, какого-то детского страха и жалости к себе, когда, наконец, заметила необычно одетого слугу в дутых шароварах, ливрее и смешной шляпе с пером. Лакей, наверное. Он непонимающе хмурился, когда она осторожно спросила его, как добраться до кухни, но без лишних вопросов кратко и понятно объяснил путь. Наверное, торопился куда-то. Кухня оказалась просто огромной и делилась на три части. Одна походила на адское пекло — так полна была дыма и жара. Тысячи запахов смешивались в этой комнате, вовсю трещал огонь, чернела копоть. Другая, напротив, была чиста и опрятна: у длинного стола со всех сторон суетились краснолицые повара и кухарки, звеня посудой и укладывая блюда так, чтобы подать красиво. А третья, самая маленькая, оказалась заполненной горами грязной посуды (Алине показалось, что она умерла, и это — изощрённое издевательство дьявола), уставлена маленькими бадьями, в которых всё это мылось, и каким-то невероятным образом в ней примостился довольно большой деревянный стол, за которым, как позже поняла девушка, ели слуги. Там-то и обнаружилось её задание: вместе с ещё одной совсем юной девушкой, горбатясь над сосудом с водой, Алина вяло принялась за самое ненавистное с детства занятие, которое при отсутствии «Фери» или даже элементарной соды возвело эту ненависть в квадрат. Когда с этой работой было покончено, солнце уже светило довольно ярко, и замок не казался больше таким пугающим. Впрочем, и привычные романтические настроения, какие в другой ситуации наверняка навеяло бы ей такое место, не желали появляться. Как для древнего и вполне себе в классике жанра средневекового, строение даже в таком состоянии показалось ей красивым, хотя детали ускользали от внимания, но в общем было явно не до того. Чем ближе к полудню — тем суетливее бегали вокруг служанки да кухарки, и девушке хотелось одного — уйти подальше от шума. И так голова раскалывалась, словно скорлупка ореха под щипцами. Это пожелание сбылось: в саду в такую жару никого, кроме садовника и двух его помощников не было, но палящее солнце и непочатый край работы под ним выпивали остатки сил с увлечённостью вампира, нашедшего вкусную жертву. Садовник — пожилой и с виду добродушный человек, ни капли не жалел её и один раз чуть всерьёз не ударил тяпкой по хребту за «лень», когда та ненадолго присела передохнуть. К слову, сад был превосходен, истинным чудом природы и рук человеческих, но и это улавливалось лишь отстранённо, краем сознания — куда там, когда с ног валишься. Когда, наконец, с копанием в земле было покончено, Алина раздавленной улиткой ползла по замку, буквально волоча за собой ведро и несколько тряпок: следующим относительно простым заданием были гостевые комнаты. От Алины требовалось только тщательно смахивать пыль, не упуская и соринки, за чем внимательно и всевидяще, как око Саурона, наблюдала та женщина, что немного помогла ей с ранами — наверное, местная экономка. Но тут девушка уже не могла хотя бы мимоходом не отметить красоту и богатство интерьера, изящество в мелочах, вроде статуй, комнатных цветов, ваз и статуэток, и, конечно же, картины. В основном это были лёгкие натюрморты или батальные сцены, но пару раз попадались и портреты: огромные, на всю стену. Привычка давала о себе знать: разглядывая оные, девушка исподволь отмечала непропорциональности, несоразмерности, однотонность, лишающую ощущения «объёма» на картине — такова была средневековая живопись. Когда день уже неотвратимо близился к завершению, Алине пришлось два раза сбегать с двумя большими вёдрами к колодцу — госпожа, видите ли, пожелала ванну… Но господская спальня девушку поразила: огромная кровать с балдахином, шёлковая постель, удивительно мягкий ковёр, в котором утопали ноги, большой трельяж, золочёные подсвечники, ширма, тяжёлые портьеры на окнах и, опять же, статуи и картины, самых разных форм и размеров, на разную тематику. «А госпожа-то ценительница искусства…» — ядовито подумала Алина, когда, направляемая экономкой, взяла из чулана корзинку и скрепя сердце потопала в ближайший лес. Какая-то неясная, смутная идея, тесно связанная с этой мыслью, тенью вертелась где-то на задворках сознания, ни в какую не желая приобретать понятную форму. А вечерний лес, вдалеке будто подёрнутый туманом, казался призраком из какого-то давнего сна…