В моих потемках сам зажгу я зори

Надор спит. В своей будке возле привратницкой старый Джек во сне дергает куцым хвостом, кони шумно дышат, когда в пустующее стойло заводят вороного мориска; даже летучие мыши — детский кошмар Ричарда, «Не будете слушаться, унесут вас ведьмам на корм», — чудится, рассекают ночной воздух вяло и неохотно. Из амбара горько-сладко пахнет сеном, но они идут мимо: по дощатому крыльцу в сырой, холодный чертог, где со стен белыми призраками чужих жизней смотрят гобелены. Рокэ ежится. От этого короткого и такого человечного жеста Ричарду делается щемяще хорошо, рука сама тянется приобнять, поделиться теплом, показать тем, замшелым, вытканным из шелка, что этот южанин с ним, его — не смейте студить ему кости. — А у вас, видимо, не боятся воров? — Рокэ говорит в полный голос, эхо слов глушит разлитая по углам темнота. — За мной просто не заперли, — объясняет Ричард, — не хотел никого будить. — Когда-то он непременно вскинулся бы, сочтя фразу Рокэ подначкой, но сейчас ему приятно отвечать на безобидное ворчание. — И теперь не хочешь? — Рокэ поворачивает голову, свет одинокого факела падает на лицо косо, отчего тени у изогнутых губ кажутся прорисованными тушью. — Я голоден как волк, вдобавок не отказался бы от горячей воды и мягкой постели. И всего остального, что у вас понимается под гостеприимством. — Не хочу, — Ричард отражает его улыбку как кривое зеркало, где все выпуклее и шире. — Пойдем-ка. Я смогу достать тебе все сам. Они сворачивают в коридор к кладовым, Ричард так счастлив новой встрече, что ему плевать, увидят ли их: он обнимает Рокэ за плечи, худые, жилистые, кто бы мог подумать, что на нем так мало мяса, ведь когда Рокэ говорит, движется, просто смотрит на кого-то пристальным взглядом, он возвышается и подавляет. Кто бы мог подумать... Рокэ быстро запрокидывает голову, чтобы волосами, затылком коснуться его руки. Дверь каморки при кухне оглушительно скрипит — наверное, ее специально не смазывают, чтобы ловить воришек на горячем. Внутри висят окорока, прокопченные утки и карпы, а в центре на низеньком столике громоздятся пироги со свининой, их так много, что гора пышных кругов золотистого теста возвышается чуть ли не в человеческий рост. Ричард ищет взглядом нож, но не находит, огибает столик — там тоже ничего. Придется ломать. А может взять целиком? Он берется за пирог, сомневается, и Рокэ, очевидно раздосадованный задержкой, подступает к горе с другой стороны. — Неразрешимая задача? У тебя сейчас пар из ушей пойдет. Ричард беззвучно фыркает, Рокэ самодовольно усмехается с видом «ну наконец я научил тебя смеяться над собой», и просто смотреть на него такого нет никаких сил. Ричард привстает на мыски, тянется и осторожно целует, стараясь не слишком наваливаться на пироги. Рокэ тоже подается вверх, кладет ладони на его шею сзади, приоткрывает рот, ласкает поочередно то верхнюю, то нижнюю губу, и от этого в груди будто бы распускается большой, пряно пахнущий цветок. Ричард дышит им. Дышит Рокэ. — Постель, — Рокэ отрывается. — я согласен только на мягкую постель, — он стучит пальцем по лбу Ричарда: заруби себе на носу. — Эксперименты в другой раз. Ричард блаженно кивает. В другой раз, так в другой раз.