В моих потемках сам зажгу я зори

Ночь нарисована углем и мелом. Луна серебрит шипы на каменных изгородях, Моро и Сона голова к голове идут по улице, как по руслу белой обмелелой реки, вязнут в снегу, высоко вскидывают копыта. Пар дыхания оседает на вороных мордах. Впереди, на озаренной факелами площади, кричат и смеются, пьют глинтвейн, дуют в трубы, трещат трещотками, но улица Мимоз спит. Воздух тих и прозрачен до звона. Ричард перехватывает поводья левой рукой, а правую сует в прорезь подбитого куницей камзола. Он бы сейчас охотно прижался к каминной решетке, может, и залез бы в огонь. Твари бы побрали зиму, и мороз, и Изломный фейерверк в Старом парке, куда приглашена вся столичная знать! Он раздраженно фыркает. Зима в этом году удалась на славу, никакой тебе слякоти. Досадовать нужно лишь на себя — кто же виноват, что любимые перчатки страшно истрепались, пока он путешествовал по Надору, а новые заказать было недосуг. — От поводьев твои руки загрубеют, а от мороза — покраснеют и растрескаются как у прачки, — говорит Рокэ. Заметил. Глупо было думать, что не заметит. Прежний Ричард наершился бы, закаменел, болезненно переживая собственную бедность, но нынешний только пожимает плечами: — Мне их не подавать для поцелуя. Никто не увидит разницы. — Уверен? Рокэ выпускает поводья, и Моро останавливается, Сона следом за ним. Он берет кисть Ричарда руками, затянутыми в мягкую замшу. Подносит к лицу, прикасается к застывшим пальцам губами, будто хочет проверить, велик ли причиненный ущерб, дышит на них. Наверное, целует ладонь — Ричард не чувствует, но после жаркого влажного дыхания холод впивается в кожу с удвоенным остервенением. Ричард принужденно улыбается — публичные знаки внимания по-прежнему его смущают, пусть на ночной улице их видит только луна. Но Рокэ поднимает голову, срывает с себя перчатку и надевает ему. Внутри она мягкая, как пух, согретая теплом Рокэ. — Может быть, я не так часто их целую, но ты-то трогаешь меня ими... и совсем не там, где я согласен терпеть грубое обращение. На морозе лицо Ричарда вспыхивает. Рокэ криво улыбается, вручает ему вторую перчатку и достает из-за пояса еще пару. Ричард завороженно наблюдает, как кисти Рокэ, тонкокостные, изящные, зябко прячутся в раструбах, как он подергивает краги и растопыривает пальцы, поправляя на костяшках белую лайку. В груди собирается теплый ком — благодарность, любовь, растроганность тем, что Рокэ любой жест заботы подаст под соусом «Я пекусь только о себе, не слишком-то обольщайся». Перчатки сидят на Ричарде как влитые, несмотря на то, что кольца Рокэ были малы ему даже в далекие семнадцать, а теперь и подавно. Луна обводит золотую монограмму «Р.О.», и Ричард шепчет: — Спасибо. — Только ты мог привезти для меня плащ из седоземельских мехов, а о себе не подумать, — Рокэ отводит взгляд и сжимает коленями бока Моро. Он ворчит, но в душе доволен. — Не отставай.