Подойди, по роже тресни, отойди и улыбнись!

      Попа Жени проявляет себя как долбанная Ванга.       Уже на следующий день Царев начинает чудить. Начинается всё вполне себе цивильно — он всего лишь сбрасывает с парты её пенал, проходя мимо на уроке химии. Женю это не взбешивает. Она не видит в этом ничего фатального, пусть и чертыхается, когда наклоняется, чтобы его поднять.       Хуже становится, когда Царев выдергивает стул из-под садящейся Жени. Чудом ей удаётся устоять на ногах, к тому же, наверно, сказывается недюжинный опыт — когда-то она уже переживала аномальный всплеск подобных шуточек.       — Ты охренел?! — ошарашенно выдыхает Женя, и её пальцы непроизвольно сжимаются в кулак.       — Мне нужен стул, — ровным тоном отвечает Царев и, как ни в чем не бывало, подсаживается к парте, вокруг которой собирается вся элита покерных игр в перерыве между уроками.       Некоторые косятся на Женю с сожалением, но все молчат. С Царевым вообще никто не хочет конфликтовать, что уж говорить про замечания. Те, кто хоть единожды выказывал желание пободаться и выяснить, кто здесь альфа-самец, уже давно огребли по самое не хочу и теперь ходят по струночке.       Женю удивляют ровно две вещи: почему этого пафосного подонка не ловят группой, чтобы доходчиво объяснить, что нельзя быть на свете бесячим таким, и почему Царёв легкоатлет, а не боксер, при таких-то исходных данных.       Женя сердито усаживается на другой стул и угрюмо утыкается в книгу. Ей кажется, что день безвозвратно испорчен.       Впрочем, в конце концов всё складывается еще хуже.       Женя собирается выйти из школы, когда чувствует, что кто-то тянет её за шарф. Стремительно обернувшись, она не глядя бьёт туда, где по её прикидкам находится этот ушлёпок. Удар не достигает цели — его виртуозно перехватывает Царёв и скучающим голосом произносит:       — Большой палец внутри кулака, серьезно? Кто так бьёт? Или ты хочешь себе травмировать там всё?       У Жени перехватывает дыхание от его наглости, а он, холодно покосившись на зажатый в его руке кулак, отпускает. Она яростно трёт запястье, до которого он дотрагивался, и мысленно чертыхается, глядя на толпу, застрявшую в дверном проеме. Если бы Царёв не распускал руки, она бы вышла одной из первых, не попав в эту толчею, которую ненавидела до белых точек перед глазами. А ведь Май с неё пять тысяч шкур сдирает каждый раз, стоит ей опоздать на несколько минут.       — Нам нужно кое-что перетереть, зубрилка.       Женя несколько секунд смотрит на его самодовольное лицо — Царёв определенно уверен, что его слово закон, что она сразу же, без вопросов, побежит за ним выполнять приказания, виляя хвостиком — и начинает грубо проталкиваться к выходу.       — Эй, куда?! Я еще не закончил! — орёт Царёв и, судя по возмущениям, раздающимся за Жениной спиной, тоже продирается сквозь толпу.       — А я закончила! — кричит в ответ Женя и только сильнее работает локтями, не обращая внимания на вопли боли окружающих.       — Зубрила, твою мать!       — Заткнись, Царёв!       Наконец Женя выбирается наружу и вдыхает полной грудью прохладный воздух, взмахивая головой и прогоняя головокружение. Прямо напротив неё, у самых ворот, опирается на свой мотоцикл вечно бледный Май и машет ей рукой. Она радостно машет в ответ и уже делает шаг, как опять чувствует это отвратительное давление на шею.       На этот раз Царёв не смог рассчитать силу, и Женя с размаху плюхается на холодную землю.       — Ой, — как-то совершенно по-детски срывается с губ Царёва.       Женя же, низко склонив голову и не торопясь подниматься, чувствует, что начинает закипать. Губы крепко сжимаются, зубы отвратительно скрипят, дыхание со свистом вырывается из носа.       — Шаталова, ты это… прости…       Она пропускает этот странно сбивчивый лепет мимо ушей и медленно, совсем как зомби из фильмов, встает. Царёв явно не знает, что делать и говорить, к тому же его нервирует внимание многих учеников, а потому он странно застывает на месте. Наверно, именно поэтому у Жени беспрепятственно получается дать этому придурку по роже. Удар получается хлестким, сильным и настолько хорошо поставленным, что Царёв, не ожидавший такого, пошатывается, но не падает. Он никогда не падает.       Женя серьезно смотрит на свои раскрасневшиеся костяшки, на большой палец, который находится на этот раз снаружи, как и наказывал главный ушлёпок всей её жизни, потом переводит взгляд на прижимающего ладонь к пострадавшей челюсти Царёва. И внезапно осознает, что вокруг тишина.       Весь мир будто бы застывает, чтобы посмотреть, как непобедимому Яну Царёву врезали по лицу. И ведь действительно есть на что посмотреть. На эти ошеломленные, но быстро загорающиеся гневом глаза. На эти кривящиеся, готовые выплюнуть бранные слова губы. На эту расплывающуюся на лице красноту, которая позже превратится в синеву.       — Оу, детка! — Знакомый голос выдергивает Женю из наваждения. — Это был шикарный апперкот! Я тобой горжусь!       Этот полный уважения голос возвращает миру способность не стоять на месте. Все сразу же оживляются и спешат по своим делам. Царёв бешеным взглядом смотрит на Мая, сложившего на груди руки, и Женя не собирается долго оставаться здесь.       Она, не стесняясь своей поспешности, бежит к другу. Он одобрительно улыбается ей, привычно треплет по волосам и отдает шлем. Лишь единожды Женя оборачивается, уже практически сев на мотоцикл.       И не видит ничего хорошего. Вокруг Царёва тёмная аура, которая прямо-таки говорит: «Так значит война?»       «Да, Царёв. Раз ты такой мудак, то именно она».