Подойди, по роже тресни, отойди и улыбнись!

      — Какое же он всё-таки говно, такое говно, что слов не хватает, — громко вещает Женя. — Как же я его ненавижу…       — Ну так пропиши ему табло еще раз, — спокойно отвечает Май и отхлебывает пиво из банки. — Тогда же прокатило, он быстро присмирел.       — Это так кажется на первый взгляд. Теперь же он откровенно доёбывается до меня.       — Жека, не матерись, — морщится Май, отталкиваясь ногами и снова прокатываясь на стуле с колёсиками из одного угла комнаты в другой.       — Что-то не нравится — нахуй там, — она указывает рукой на дверь. — Лицемер проклятый. Как сам матерится, будто сапожник, так это норм, всё в порядке. Как я — так сразу «ну ты же девушка, как так можно»!       Женя выплевывает эту гневную тираду на одном дыхании и переводит дух. Май смотрит на неё очень долгим взглядом, будто бы определяя, вспышка ярости прошла или ему может ещё попасть. Она сидит на кровати в круге из клочков бумаги и всё рвёт, рвёт и рвёт свои старые исписанные тетрадки. Это всегда было её успокоительным, её фатальной дозой валерьянки.       — Тебе так хочется его порвать на кусочки? Уверен, на месте бедных тетрадок ты представляешь его.       — Не заткнешься — это будешь ты. — И для пущего эффекта Женя угрожающе смотрит расширенными глазами. — Тогда я не буду мучить бумагу, я буду мучить тебя.       — Ой, боюсь-боюсь, — смеется Май, снова устраивая рейд из одного угла комнаты в другой.       Какое-то время они молчат: Май крутится на стуле, Женя исступленно дорывает вторую тетрадь. Но спокойствие длится недолго — в комнату врывается полиция нравов.       — Ребята, вы блинчики будете? Господи!.. Евгения, что ты творишь? Опять за старое? Ты же избавилась от этой ужасной привычки. Как только закончишь, сразу всё уберешь, поняла?       Женя молча смотрит на маму, которая, сразу же забыв про свои претензии, принимается щебетать с Маем. Он в последний момент успевает закинуть пустую банку из-под пива под кровать и теперь старательно не дышит маме в лицо, чтобы не дай бог полиция не заметила правонарушение. Впрочем, вряд ли мама сможет принять тот факт, что Май не милый соседский мальчик, из-за чего радостно проигнорирует распитие в своей квартире.       Женя не понимает в своей матери ровно две вещи: как она способна быть настолько же зоркой к одним вещам, насколько слепой к другим, и почему она до сих пор обхаживает Мая так, будто это ее будущий зять.       Когда мама наконец уходит, в очередной раз напомнив про то, какая у Жени отвратительная привычка, Май с облегчением выдыхает, достает из-под кровати смятую банку и говорит:       — Она все еще считает, что мы встречаемся?       — Да, хотя я и прикладывала все усилия, чтобы разубедить ее. Ну-ка вытащил эту банку из моего рюкзака, коварный вомпёр!       И Май, пойманный на своем грязном деле, грустно хмурится.       — Вампиры уже давно не в моде.       — А вот ты в моде при любой погоде. Особенно когда лето и солнце. Тогда только ты один обгораешь сильнее меня, — смеется Женя.       — Даже не знаю, мне оскорбится или обрадоваться, — задумчиво тянет Май. — Ну так что мы будем делать с твоей мамой? Мне не улыбается быть в ее глазах твоим парнем.       — Слу-у-у-у-ушай, а давай я скажу, что ты гей?       — Воу-воу, зачем так радикально? — от этого предложения Май чуть не не валится со стула.       — А что, это не так? — откладывая наполовину порванную тетрадку, смешливо интересуется Женя. — За тобой на моей памяти столько девок бегало: и красивых, и умных, и обаятельных, и не очень, а ты всё еще одинок. У тебя хоть девушка была когда-то?       — Да, — резко отвечает Май и стоически терпит недоверчивый взгляд Жени.       — Черепашка явно пиздит.       — Эй! Вообще-то я себя уважаю. — Женя ухмыляется, саркастично кивая. — Я бы не стал встречаться с первой девушкой, которая поманила бы меня пальцем. Как можно встречаться с кем-то, только ради того, чтобы встречаться в принципе и похрен с кем?       — Тебе нужны бабочки в животе, да?       — Да хотя б так, — устало разводит руками Май, будто бы не зная, как объяснить, что он имеет в виду.       — Что ж, я надеюсь, ты встретишь парнишку, который растопит твое сердце, такое же темное, как одежда, которую ты носишь, мой романтичный гомосек.       Женя хватает в охапку клочки и подкидывает их над Маем. Бело-синяя бумага планирует, будто бы первый снег, на иссиня-черные волосы Мая, его плечи и колени, но он этого не замечает. Женя видит в его напряженных глазах огонь, который всегда подразумевает последующий беспредел.       Поэтому она быстро закидывает его оставшейся бумагой, прицельно забрасывает в его грудь недорванную тетрадку и забирается под подушки.       — Я ни о чем не жалею.       Правда, спустя несколько минут, когда Женя задушенно хрипит: «Сдаюсь», тщетно пытаясь выбраться из одеяла, в которое ее закатал Май, уверенность в этом утверждении сильно меркнет.       В воздухе летает подозрительно много пыли и пуха, подушки валяются на полу, а Май крепко сидит на ее бедрах и явно не собирается слезать.       — Ну чё ты? Это ж был комплимент, — кряхтит Женя, извиваясь ужом под не отреагировавшим на ее слова Маем. — А если мама зайдет? Тебе же придется на мне жениться.       На это он грустно вздыхает и все-таки слезает, укладываясь по правую руку от Жени.       — Да ладно тебе, я же пошутила, — говорит Женя, внезапно решив не выпутываться из уз одеяла. — Я, например, тоже не влюблялась никогда еще, не знаю, как ощущаются эти бабочки. Так что я тоже романтичный гомосек, наверное.       — А как же Петечка из четвертого «А»? — вспоминает Май.       — То была не любовь. Мне тогда едва стукнуло десять, окстись, блин, — убежденно отвечает Женя и на какое-то время наконец воцаряется тишина, не разрываемая ни воплями Жени, ни обиженным сопением Мая.       — Хочешь, я ему наваляю, чтобы успокоился? — внезапно спрашивает Май спустя несколько минут после того, как Женя, завернутая в кокон, прижалась к его боку и едва не задремала.       — Скорее, это он тебе наваляет. У него большой опыт в таких делах.       — Тем более. Такие понимают лишь язык силы.       Женя хмыкает — вот тут Май попадает в точку. Одна часть ее даже хочет согласиться, но другая протестует против этого всем естеством: тащить в подобные разборки почти-что-брата — слишком уж эгоистично. Будто бы она маленькая девочка, не способная решить свои проблемы и ей необходима помощь от кого-то.       — Не, оставь его мне. Это говно еще пожалеет, что начало доёбываться до меня.       Май громко и безудержно смеется.       — Но если что, я всегда на связи.       — Конечно. А теперь заткнись и дай спокойно полежать, — выдыхает Женя, удобно располагаясь на его плече и закрывая глаза.       Ей не особо хочется думать ни о предстоящей учебной неделе, во время которой она каждый день будет пересекаться с говном, ни об уборке своей комнаты от клочков бумаги, ни том, что простынь придется зашивать (Женя могла поклясться, что слышала треск ткани, когда они с Маем бесились), а перед мамой оправдываться.       Наверно, именно поэтому Женя проваливается в сон, чувствуя под боком неожиданно горячего Мая.