Чтобы колокол был слышен далеко

      — Ну что, ты готов? — спрашивает Чимин и, не дожидаясь ответа, ныряет в коридор. Однако сильные руки не позволяют ему сделать непоправимое, утягивая назад в ординаторскую. — Да что такое? Отпусти!              — Замолчи, иначе нас услышат, — шипит Сокджин, сильнее прижимая трепыхающегося Чимина к себе. — В госпитале всегда полно народу. Представь, какая опасность нам грозит, если они все окажутся… такими. — Он кивает на валяющиеся на полу трупы.              Пак ощущает спиной быстро вздымающуюся грудь, горячее дыхание на затылке и понимает, что хён напуган не меньше его. Но разве не Джину принадлежали слова о том, что оставаться в ординаторской небезопасно?              — Хорошо, я понял. Отпусти.              Сокджин беспрекословно выполняет просьбу, на всякий случай делает пару шагов назад. Чимин недовольно дёргает шеей и поворачивается к нему.              — Так что ты предлагаешь?              Нет смысла спускаться на первый этаж. Сокджин не сомневался, что помимо тех, кто уже был в госпитале, успели нагрянуть другие люди, пострадавшие от всеобщей паники, давки и укусов. Как попало припаркованные машины у центрального входа лишь подтверждали и без того очевидный факт — многие стремились попасть в Святую Марию с целью получить медицинскую помощь. И теперь они с Чимином в западне.              — Когда ты бежал ко мне… Персонал эвакуировал людей?              — Нет. Было много раненых, началась суматоха и мне удалось проскользнуть незамеченным через регистратуру. Но никто не пытался вывести людей наружу. Наоборот, все хотели попасть сюда.              — Значит эти люди сейчас здесь, — кивает сам себе Сокджин. — На нижних этажах. Плохо, очень плохо.              Сокджин умел оставаться в рассудке, когда ситуация принимала критический оборот — незаменимая черта хирургов, — но он был не из тех, кто мог быстро придумать, как вытащить себя из дерьма. Сокджин умел спасать чужие жизни и парадоксально оставался беспомощным, когда дело касалось его самого. Поэтому единственное, что сейчас пришло ему в голову, — это воспользоваться стационарной пожарной лестницей. Не самый лучший вариант, но у них нет выбора.              — Ладно, всего-то нужно пройти треть коридора, — успокаивает скорее себя, чем Пака, Сокджин. — Идём. Только без шума.              Чимин не спорит, послушно следует за ним. Он честно пытается быть тихим, но не может отделаться от навязчивой мысли, что его шаги слишком громкие. По сторонам он также не смотрит, сосредоточившись исключительно на спине Сокджина, на его широком развороте плеч, что давали мнимое чувство безопасности. Прилив смелости, подаренный убийством двух больных, иссяк также внезапно, как и появился. Чимин больше не рвётся вперёд хёна, не стремится прикончить следующего заражённого. Потому что, как это часто бывает, к нему совершенно не вовремя вернулся страх.              Сокджин резко тормозит и без слов начинает отступать назад. Чимин делает то же самое, но, увидев, что конкретно остановило хёна, замирает. Женщина в больничной сорочке, низко склонившись над трупом санитара, жадно поглощала его внутренности. Чимин готов поспорить, что видит застрявшие в её челюсти кишки. Он быстро отворачивается — обед грозился вырваться наружу. Сокджин тоже старается смотреть куда угодно, но только не на женщину.              — Что будем делать? — шёпотом спрашивает Чимин. Его нервы напряжены до предела, и Пак вынужден прилагать немалые усилия, чтобы не броситься в бегство.              Сокджин пальцем указывает на лежащие в трёх футах от него костыли, от которых тянется кровавый след в одну из палат. Единственное оружие, которым они могли бы устранить проблему.              Чимин категорически против. В палате наверняка кто-нибудь есть. Возможно, даже сам владелец брошенных костылей, если его, конечно, не съели. И тогда у них будут целых две проблемы, а потом прибегут новые и… Думать о том, что будет после «и» отчаянно не хотелось.              — Ты уверен?              — Мы не в том положении, чтобы выбирать.              — Но в том, чтобы быть осторожными.              Сокджин не видит смысла спорить. Они оба правы, только вот это ничего не решает. Поэтому Ким, игнорируя протесты Чимина, делает осторожный шаг к костылям. Потом ещё один и ещё… Благо, женщина слишком увлечена тем, что осталось от бедного санитара, и не обращает на приближающегося Сокджина внимания.              Чимин с трудом подавляет желание схватить глупого хёна и утащить обратно в ординаторскую. Но как бы не велик был страх, умом он понимает, что это необходимо. Замешкаешься на секунду с решением и вот уже ты — чья-то еда.              Сокджин подходит к костылям и, опасливо косясь в дверной проём палаты, наклоняется, чтобы подобрать их. Пальцы лихорадочно дрожат. Он весь дрожит. Знание, что он сейчас уязвим, а совсем рядом бродит опасность, ни черта не способствует тому, чтобы сделать всё ловко и бесшумно. Когда один из костылей ударяется об стену, Сокджин быстро вскидывает голову. Но женщина по-прежнему занята трапезой и ничего не замечает. Зато из палаты доносятся приближающиеся шаги и сиплое дыхание, грозящее перерасти в громкий рык.              Сокджин не ждёт, когда больной выйдет к нему, хватает костыли и опрометчиво бросается в палату. Чимину уже плевать на скрытность, не понимая, что к чему, он бежит за хёном. К счастью обоих, в палате только два пациента, один из которых не может ходить. Они кое-как справляются с ними и, тяжело дыша, прислушиваются к звукам из коридора.              — Пронесло. Но только в этот раз, — ворчит Чимин. — Больше не делай так, пожалуйста.              Сокджин и сам понимает, какую глупость совершил. Не будь с ним Пака, он бы не справился сразу с двумя. Даже при условии, что один из них был ползучим. Поэтому Ким не спорит, лишь несколько раз кивает головой, соглашаясь. Чёртовы эмоции, чёртов страх. Это они лишают рассудка, заставляют человека совершать идиотские поступки.              Чимин сам вызывается завлечь в палату женщину, не доверяя столь ответственное дело не совсем адекватному хёну. Но что греха таить, кажется, он тоже начинает медленно сходить с ума. Сокджин прижимается к стене возле двери, чтобы проломить больной череп, как только она покажется в дверном проёме. Всё идёт по плану. Они работают быстро и слаженно, словно проделывали нечто подобное не раз. И вот на полу уже три трупа.              Но как бы они ни старались идти бесшумно, то и дело из палат вылезали другие больные. На удивление их оказалось не так много, как представлял себе Сокджин. Видимо, большинство людей во время паники спустилось на нижние этажи, а те, кому было трудно передвигаться, остались здесь. Некоторые из таких торчали в палатах, некоторые толпились у закрытого лифта, из-за чего к нему было не подобраться. Пользоваться лестницей тоже не вариант, лихорадочно думает Сокджин. Там могут находиться те, кто не стал дожидаться очереди к лифту. Остаётся маршевая наружная лестница — вряд ли кто-то помимо персонала додумался ею воспользоваться.              Сокджин изначально принял правильное решение.              Только это ни черта не успокаивает.              Не доходя до комнаты, предназначенной для отдыха пациентов, они сворачивают в узкий коридор. Проходят мимо служебного туалета, откуда доносится чей-то шёпот, мимо тележки уборщицы с инвентарём и наконец добираются до цели. Но сил, чтобы хоть как-то выразить радость от маленькой победы, не остаётся.              Они устраиваются на лестничной площадке и молча ждут Хосока. Под ногами бродят инфицированные, с южной стороны улицы раздаются человеческие голоса, вероятно, там какая-то потасовка. Севернее слышен звук крутящихся лопастей вертолёта. Но всё это не имеет значения. Выбравшись на свежий воздух, смотря на последствия эпидемии, каждый думает об одном.              Ещё утром жизнь была нормальной. Но стоило пройти нескольким жалким часам, как столица Республики Корея превратилась в настоящую свалку.              Какой же разрушительной силой обладает чёртов вирус? Сколько ещё людей погибнет прежде, чем человечеству удастся противостоять ему? И удастся ли вообще?                     Хосок отвлекается на военные вертолёты, летящие — по словам радиоведущего первой попавшейся станции — в направлении Лотте Ворлд, и чуть не сталкивается с красным «кадиллаком». Он выворачивает руль влево, избегая аварии, но не успевает затормозить, чтобы не сбить человека. Лобовое стекло окрашивается кровью, а её обладатель клацает челюстью, пытаясь добраться до Хосока через невидимую преграду. Чон сдаёт назад, сбрасывая заражённого с капота, и, не думая, сворачивает вправо. Из-за его манёвров сталкиваются две машины, кто-то из водителей падает на руль и на всю округу раздаётся раздражающий барабанные перепонки гудок. Хосок кое-как выбирается из металлической каши и продолжает свой путь.              Он старается не думать о произошедшем, на автомате включает дворники, чтобы стереть остатки того, что когда-то было человеком, и сосредотачивается на дороге. Радиоведущий просит запастись терпением и не сопротивляться представителям правоохранительных органов и военных сил. Возможно, Хосок бы воспользовался его советом, если бы пару минут назад не видел собственными глазами, как военные поступают с мирными гражданами. А ведь он ещё далеко от эпицентра катастрофы. Что же творится там, где всё началось?              — Вот дерьмо, — шипит Хосок, когда замечает совсем молоденькую девушку, отчаянно рвущуюся из лап неприятной наружности мужчины.              Хосок знает, что нужно вести себя как скотина, чтобы выжить и помочь выжить своим близким, но он не может заставить себя ехать дальше. Хосок тормозит, берёт с заднего сиденья биту — когда-то служившую верой и правдой его дяде — и выпрыгивает из внедорожника. Режим «скотина» переключается на режим «спаситель». И не важно, что для активации последнего приходится раскрошить неизвестному мужику череп.              Мужчина с громким хлопком падает на землю. Он жив, но с такой травмой и при таких обстоятельствах он всё равно, что труп. Поэтому Хосок приписывает себе первое убийство человека и с удивлением понимает, что не чувствует мук совести, какого-либо призрачного намёка на сожаление. Он словно стоит на бревне, что плывёт вниз по течению реки, и пытается удержать равновесие. Но его постоянно бросает из стороны в сторону, то вправо, то влево, то в добродетель, то в бездну грехов. Чон уже не понимает, хороший он парень или плохой. Наверное, стоит просто действовать по обстоятельствам и не забивать голову подобной чепухой.              — О боже, спасибо вам, спасибо, спасибо, — шепчет девушка, цепляясь за руку Хосока — ту, что сжимает биту с остатками крови. На спортивном снаряде нет дворников, и Чон грубо освобождается от чужой хватки, чтобы подолом футболки уничтожить следы его необдуманных действий.              — Пожалуйста, прошу, не оставляйте меня здесь одну, — рыдает девушка, сложив ладони в умоляющем жесте. Её волнистые кудри мило покачиваются при каждом движении.              Хосок не знает, что на него нашло, но он берёт незнакомую девицу с собой.              Не виноват.                     Чонгук оставляет патрульную машину в квартале от головного офиса «KVtS», потому что на дороге не остаётся ни малейшего пространства для езды. Сделать это морально тяжело, шанс, что её кто-нибудь угонит в столь смутное время, чертовски велик. И хоть Чонгуку по большому счёту глубоко плевать на служебную машину, передвигаться на которой в напичканном брошенными автомобилями городе почти невозможно, ему не наплевать на лежащие в ней сумки с огнестрельным оружием, патронами и портативными рациями — тем немногим, что он смог утащить из хранилища, прежде чем услышал возвращение старших офицеров.              Передвигаться незамеченным не получается: люди, завидев на Чонгуке форму, бросаются к нему, словно одно то, что он служит в полиции, может спасти их от эпидемии. Чонгук вынужден отказывать в сопровождении, помощи и упрямо двигаться вперёд, туда, где его ждёт — он всё ещё на это надеется — Тэхён.              Глупо, но понадобились тысячи умерших и тысячи инфицированных, чтобы понять, насколько этот человек ему дорог.              Чонгук бегом пересекает улицы, обходя немногочисленных заражённых и умирающих прямо на дороге людей. Рекламные вывески, фонарные столбы, здания, люди — всё превращается в одну смазанную полосу. Чон старается не обращать внимания на окружающий его пиздец. Сейчас его волнует лишь то, как бы не врезаться в кого-нибудь, не споткнуться, не потерять скорость, которая спасёт ему и, возможно, Тэхёну жизнь.              Когда один из инфицированных внезапно цепляется за ногу, Чонгук убивает его прикладом табельного оружия, экономя патроны. Чон действует на инстинктах — древних, жестоких, — не задумываясь, что он делает и делает ли правильно. В полицейской академии не учили выживать, но Чонгук каким-то образом знал, как нужно действовать. И он действовал.              Чон останавливается, когда замечает над рядом трёхэтажных зданий верх нужного офисного центра. Блестящий на солнце он тянется к небу всеми своими двадцатью восьмью этажами — слишком мало для уставленного высотками мегаполиса, но в окружающей местности здание отчётливо выделяется на фоне остальных. Именно в этом центре находится головной офис компании отца Тэхёна. Чонгук не знает, на каком конкретно этаже, но, даже если Ким прячется на самом последнем, Чон сделает всё возможное, чтобы вытащить его оттуда.                     — Пойми, приятель, мы слишком разные. Ты меня хочешь, я тебя — нет, и этого никак не изменить, такова жизнь. Знаешь, ты ведь просто можешь… Нет, ты обязан меня — точнее нас, да, нас, — нас отпустить. Для меня и для тебя будет лучше, если наши с тобой пути разойдутся. Ну, знаешь, как в море корабли, как Джунсу и Хани, как…              — Заканчивай это дерьмо, — сплёвывает Юнги. Его слюна прозрачной кляксой расползается на резиновом покрытии, и больше никакая уборщица не вымоет этот пол. Грустно.              Шин, привалившийся к двери подсобки, за которой скрёбся мужчина, лишь протяжно вздыхает.              Выход из фитнес-центра преграждают другие твари — за последние полчаса Юнги успел вдоволь налюбоваться на сексуального пожарника, бродящего среди толпы пузатых клерков. Спасение превратилось в заточение, и единственный более-менее безопасный выход — обратно через окно. Юнги не сомневается, что возле мусорного контейнера до сих пор ходят привлечённые ими твари, но их гораздо меньше толпы у центрального входа, поэтому…              — Просто открой дверь и грохни его, — выносит Юнги приговор новому другу своего идиота-напарника. — Не сделаешь ты — сделаю я.              — Нет! — слишком громко возмущается Ко. Его голос эхом раздаётся по залу. — Это моя обязанность. Мы в ответе за тех, кого приручили, смекаешь? — И уже обращаясь к новому другу: — Не бойся, приятель, я убью тебя сам. Если ты и падёшь, то только от моей руки.              В ответ из подсобки раздаётся пронзительный женский вой, и Шин зло кричит:              — Я не с тобой разговариваю, дрянь!              — Говорю, заканчивай давай, — уже по-настоящему злится Юнги. Он устал, его мучает жажда и съедает острое желание выбраться отсюда, а напарник вздумал ломать комедию, будто в городе не происходит тотальный пиздец. Как же бесит. — И этот мужик увязался за мной, так что твой аргумент про приручение сомнителен.              Шин кривит лицо в недовольной гримасе — несмотря на хорошо подвешенный язык, ему всегда было сложно противостоять язвительному Юнги — и без предупреждения дёргает дверь на себя.              Мин вскакивает со скамьи, готовый помочь напарнику, но тут же расслабляется и громко ржёт.              — Дебил, она открывается в другую сторону.              Ко удручённо цокает, мотает головой, признавая своё поражение, и толкает дверь с такой силой, что сшибает тварь с ног. Он не даёт твари подняться, одним уверенным движением бьёт топором по лысой башке. Его новый друг замирает, на этот раз навсегда.              Затем Шин очищает подсобку от остальных тварей: женщины в длинной юбке, мешающей ей нормально передвигаться, и мальчика, чья стрижка напоминала перевёрнутый горшок.              Юнги лениво заходит в подсобку, бросает на мёртвого мужика быстрый взгляд и фыркает.              — Какой же он у тебя урод.              — Зато любимый, — не смущается Шин и помогает низкому Юнги залезть на подоконник.              Они приманивают к окну мертвецов, потерянно стоящих возле контейнера, и, очистив путь, вылезают наружу. Быстрыми перебежками от одного укрытия к другому они всё-таки добираются до таунхауса Юнги. Двухэтажное грязно-бежевое здание встречает их пустыми окнами и без намёка ходячих мертвецов поблизости. Но Мин знает, что это ненадолго — скоро сюда прибудет толпа тварей прямиком оттуда, откуда бежали они с Ко. И за те немногие часы, что у них ещё оставались, надо успеть соорудить себе крепость. Если повезёт, он обустроит временное пристанище к приезду друзей.              Лишь бы они только приехали.