Загадка забытой цивилизации

      Город был небольшим по площади, но хорошо спланированным, и благодаря этому мог бы вмещать не меньше семи тысяч человек, если бы в каждом доме жило хотя бы по три человека. Дома шли изогнутыми рядами, расходясь полукругом от дворца, стоящего на возвышении. За ним чернело озеро, вода в котором оказалась чистая и пригодная для питья. Удивительным было то, что за десятки веков не наросли на своде сталактиты. Не было и других «пещерных атрибутов»: затхлого воздуха или минеральных подтёков, которые должны были образоваться, когда вода капала с потолка, испаряясь из озера. Но ничего из этого не было. Гора напоминала шапку, накрывшую город сверху, как купол. Почему-то именно эта мысль особенно пугает, невольно навевая мысли о романе Кинга.       Если бы над этим городом сияло солнце, а не громоздились бы десятки метров скальных пород — он бы был прекрасен. Ослепительно-великолепен. Все дома были белые, небольшие и аккуратные, с голубыми крышами и небольшим количеством орнаментов и барельефов возле дверей и окон, но без излишеств. Все орнаменты были цветочные. Переплетающиеся рельефные листья и ветви, контрастируя с собственной тенью, выглядели бы совсем настоящими, если бы имели другую окраску. С правой стороны от входной двери были нарисованы голубые кружки и ромбики. В большей части из них по центру было закрашено зеленой краской. Только некоторые нижние ряды кружков оставались голубыми.       Четкая организация улиц, каналы для отвода сточных вод — все говорило таком уровне развития цивилизации, какое было не во всех странах даже в средних веках. В шестой линии было несколько зданий по размеру намного больших, чем остальные дома. Два из них были больницами, одно — родильным домом, еще два — школами, а назначение шестого осталось непонятным. «Место получения синей мудрости». Понять, что пытались этой надписью сказать Альсифиры, не получалось. Несколько просторных залов указывали на то, что, вероятнее всего, здесь проводились тренировки. Только вот какие, непонятно. А еще на его фасаде были нарисованы ромбики. Даже не так.       Темно-голубые ромбики, почти хаотично расположенные, в некоторых был нарисован ромбик немного темнее. И совсем уж в единицах было проставлены еще и темные четырехугольники. Это не помогало понять назначения здания, но от этих сотен голубых искорок на белоснежном фасаде становилось не по себе. А еще изнутри будто распирала гордость. И это было еще более странно и необъяснимо.       Окраинные дома выглядели так, будто их давно покинули — пустые комнаты, часто даже без мебели, без каких-либо личных вещей. Будто уходили отсюда медленно, обдуманно, нисколько не торопясь. Ромбиков возле дверей здесь почти не встречалось, либо только на самом верху, так что первоначальное предположение о том, что это изображен половой состав семьи было опровергнуто. Дома, что стояли ближе к центру выглядели ухоженнее, немного богаче, и строк с кругами и ромбиками было больше. Яков придавал этому огромное значение, говоря, что если они смогут понять, что это — то поймут очень многое про Альсифиров. Что ярче всего бросалось в глаза — последние изображены были только кружки. И в них не было проставлено зеленых точек.       Пока что сошлись на том, что каждая полоса — одно поколение.       Весь город, созданный по четкому плану, своей радостной бело-голубой цветовой гаммой, своей предсмертной улыбкой вселял первобытный ужас.       Куда делись все люди? Что произошло с могущественной цивилизацией? Как они достигли таких высот? Почему за шесть тысяч лет тут не произошло ни единого разрушения? Как люди выживали без освещения?       И снова вспоминались слова о том, что город поглотила гора.       В домах, начиная с третьего ряда от дворца, начали находить книги. Самые настоящие — в кожаных переплетах, с оглавлением. Сами здания стали выглядеть так, будто бросали их в последнюю секунду. На полках стояла посуда (искусно и тонко расписанная), на стенах висели картины, некоторые кровати были застелены, а в шкафах висели рубахи, юбки и брюки, правда явно изношенные, будто их просто не пожелали забирать, посчитав ненужным старьем. И вновь последние ряды на этих домах сплошь состояли из кружков.       В доме прямо напротив дворца, где нашли двадцать три книги — немыслимое количество — последний был изображен ромбик. С особенно большой зеленой неровной точкой внутри. Почему-то Отабек, когда увидел это, сглотнул. Они еще не понимали, что значат эти обозначения, но от них, от этих зеленых точек посередине большей части узоров, становилось как-то не по себе.       Страницы были пропитаны каким-то раствором, из-за которого книга не портилась с годами. Но все равно становилось страшно от осознания того, бумага не разложилась за шестьдесят веков. В воздухе витал немой вопрос — что они найдут, когда придет время вскрывать могилы? А оно придет. И что будет, если они найдут не труху от костей, в которую по идее должны были превратится скелеты за такой невообразимо долгий срок, а неразложившиеся тела?       Виктор, бегло пролистав страницы ошеломленно вздохнул. Там были справочники и по медицине, и по астрономии, и по животным, была даже кулинарная книга. А еще были романы — тут-то и стала заметна особенность письменности Альсифиров — выдуманные персонажи носили нормальные имена, но если была сноска о том, что этот человек существовал в реальности, то его имя сокращали до одной буквы. Это было странно. Как будто бы люди, которые обладали феноменальными знаниями во всех отраслях жизни были дико мнительны и суеверны.       А еще не нашли пока ни одной исторической книги. И даже во дворце, который оказался неожиданно простым и в какой-то мере аскетичным, тоже нет никаких записей. Зато есть странная комната, покрытая узорами. И не просто узорами, а изображениями танцев, скорее всего ритуальных. Это должно было выглядеть просто фантастически. Две женские фигуры то склонялись, над алтарем — слишком маленьким для жертвоприношений, на таком нельзя было даже воробья заколоть — то высоко подбрасывали руки вверх.       Отабек, когда они осматривали эту странную комнату, заметил вдруг, что Мила мелко трясется. Дрожит, как от дикого страха, стискивает пачку сигарет в кармане, бросает быстрые взгляды на Сару. Та тоже бледная, даже сквозь смугловатую кожу это видно, и смотрит на изображения шокировано приоткрыв рот.       Отабек хочет спросить, что не так, но не решается. Это место на всех так действует, просто по девушкам виднее всего. Из широкого окна вид выходит на озеро, которое находится прямо за замком.       На его противоположной стороне — кладбище. Только там нет богатых могил — надгробия белые, закругленные или ромбовидные, покрытые на торцах зеленой краской. Пока могилы не вскрывали, но это обязательно будет сделано. Яков считал, что усыпальницы королевской семьи находятся где-то внутри замка, иначе бы их выделили среди остальных хоть как-то. Но найти гробницы правителей пока не смогли. Как не смогли попасть на последний этаж единственной башни.       Работать приходится очень быстро. Все боятся повторного толчка — несколько дней назад где-то в Турции произошло небольшое цунами, и это придает ощущения опасности еще больше — выносят книги, записывают, фотографирую, ходят везде поодиночке, чтобы успеть больше. За день выматываются так, что засыпают, едва ложатся.       Но чего-то опять не хватает.       Как будто бы упускают самую важную деталь.       На исходе второй недели исследования, Отабеку снится сон. Реалистичный до ужаса, до физических ощущений. Ему снится темный коридор и Виктор, который виновато смотрит в глаза, говорит что-то о вине и эмоциях, а Отабек кричит на него, так, как никогда в жизни не кричал. И ни за что не закричит, и никогда не почувствует ту злость, первобытную ярость, которая ему снится. А потом он берет, размахивается и бьет Виктору в челюсть. Никифоров (правда он с длинными волосами, собранными в высокий хвост, Отабек только сейчас это осознает) не только не дает сдачи, а со смирением сплевывает кровавую слюну вместе с зубом с левой стороны нижней челюсти. И говорит, что все равно не может ничего сделать.       Отабек просыпается, глотая ртом воздух, глядит на свою руку, мотает головой. Сон осел липкой паутиной на кончиках пальцев. Берет сигареты и выходит из палатки. Приснится же такое. Отабек понимает, что уснуть он теперь уже не сможет. На душе тяжело, эмоции из сна — злость, ненависть, ярость — все такое реальное, что делается не по себе.       И пока Отабек сидит у едва тлеющего костра и курит, пытаясь забить голову чем-то другим, к нему приходит мысль о том, что в домах вполне могут быть подвалы. Надо только понять, как их прятали. И во дворце тоже. Наверняка усыпальницы правителей там, все же хоть немного ближе к земле. И спрятаны должны быть очень хорошо, как и все сокровища, о которых рассказал тот старик из деревни. Хотя, если смотреть на замок и на его убранство — нельзя сказать, что там могут быть богатства.       За завтраком, после того, как Гоша зачитывает новость о невероятно сильных заморозках где-то в Европе, решают раскопать несколько могил. Пока что есть версия о том, что разная форма надгробных камней символизирует различие между полами, но что-то Отабеку подсказывает, что дело тут не в этом. Возможно, он так думает потому что невольно ассоциирует ромбики и кружки на стенах домов и формы надгробных плит. Яков жмет плечами, когда он высказывает это вслух. Мила, чья роль сегодня важна, как никогда, почему-то молчалива, бледна и угрюма. Она так выглядит уже несколько дней, с момента обнаружения той комнаты с алтарем.       Сейчас она смотрит совершенно пустым взглядом на пещеру с Юношей. И взгляд этот Отабека пугает. Так обреченно и отчаянно она глядит туда, будто смотрит на мучение близкого человека, а сделать ничего с этим не может. Она такая же была, когда Сара попала в больницу два года назад с аппендицитом. Вроде бы пустяк, но Бабичева тогда осунулась за несколько дней, будто постарела в два раза. Зато, как только Сару выписали, ожила сразу, как по мановению волшебной палочки.       Хотя сейчас все они какие-то не такие. Как будто бы всех что-то терзает. Гоша, вот, ногти грызет вместо положенного печенья, Лилия волосы заплетает в косу, будто сил не хватает на привычный всем строгий пучок, Виктор вчера у Отабека стрельнул сигарету и долго курил, глядя, как тает алый уголь на ее кончике. Юри потом на него ругался.       Но потом Мила переводит на него глаза и Отабек тут же понимает, что у Милы не так, как остальных; она смотрит с тоской и жалостью, мотает головой и натянуто улыбается. А губы дрожат. — Это странное место, — говорит она, когда завтрак кончается, и Отабек все же решается подойти к ней и спросить, в чем же собственно говоря, дело. — Я… я как будто бы с ума схожу, понимаешь? Мне снился ты, как ты возле той статуи лежишь, но ты какой-то не такой был, а мне было тебя так жалко, так… — Мила глубоко вдыхает воздух, смаргивает влагу в глазах. — Наверное это просто усталость так сказывается. Но… мне не по себе.       Отабек рассказывает про свой сон, говорит, что он тоже чувствует себя как-то странно. А еще он решает промолчать о том, что как бы ему не было странно, уехать отсюда как можно скорее, ему совсем не хочется. Даже мысли такой у него не мелькает. Будто он дома.       Или будто вернулся домой после долгого-долгого путешествия. И только сейчас понял, как же он скучал. ***       Версия о зависимости формы надгробных камней и пола похороненного в ней человека рушится на второй вырытой яме. Никого уже не удивляет то, что костяки людей, умерших шесть тысяч лет назад так великолепно сохранились. Радует, что они разложившиеся до конца. А еще на могилах стоит лишь по одной букве и двойному номеру. Скорее всего это цифра номера дома, но они еще не разгадали, как велась их нумерация. В третьей раскопанной могиле с ромбическим надгробием — до этого раскапывали только круглые — находят кое-то совершенно новое: кулон на шее скелета. — Бирюза! — удивленно восклицает Сара. — До ближайшего месторождения бирюзы очень далеко! Это говорит о том, что они путешествовали на огромные расстояния. Зеленая… старая очень.       Спустя еще семь раскопанных могил, они понимают, что у всех людей, похороненных под ромбическими надгробиями на шее висит кулон, совершенно независимо от их пола и возраста. Нашли даже детский скелет с точно таким же позеленевшим от времени ромбиком бирюзы.       Эти кулоны бережно отмывают и кладут на светлую клеенку. — Зеленую бирюзу называют мертвой, — В полной тишине ни с того, ни с сего говорит Мила, и слова эти гулким эхом разносятся над кладбищем и над озером.       У Юноши из пещеры тоже был высечен кулон. Но эти немного другие — просто ромбики, без углублений. Но это кажется зацепкой. Будто из перепутанных между собой клубков торчит кончик нитки. И если поймать его, то распутаешь весь узел.       Во время перерыва, когда все усаживаются на перекус, Отабек решает все же проверить свою утреннюю теорию про подвалы. Ноги сами приносят его в тот дом напротив дворца. И Отабек замечает то, что они не заметили, когда были здесь в первый раз. Или заметили, но не придали этому должного внимания: ромбическую выемку на ножке стола. По размеру она один в один как те кулоны. Только вот посередине там сделано так же ромбическое углубление. Нечто среднее между кулоном Юноши и тех людей, которых хоронили на кладбище.       Если брать в расчет, что Юноша, вероятно был из королевской семьи, а все остальные — простыми людьми, то можно сделать вывод о том, что разная форма кулонов говорит о разном социальном положении. Видимо был социальный слой знати — не простолюдинов, но и не королей. Но тогда остается вопрос, кем же были те, кого хоронили под круглыми надгробиями без кулонов? Для рабов они слишком хорошо жили, да и не найдено было пока ни одного упоминания о том, что среди Альсифиров существовало рабовладельчество. Это, кстати, тоже совсем не типично для древних цивилизаций. Возможно, если они найдут кулон с выпуклым ромбиком, то смогут узнать что-то еще. Отабек касается пальцем углубления в дереве и задумывается. Если этот символ обозначает сословия, то тогда почему эти ромбики на домах встречаются и там, где куда больше кружков? Неужели это как-то определяли еще при рождении? И можно ли было из одного класса перейти в другой? Никакой системы в изображениях нет. И это должно быть как-то связано с «местом получения синей мудрости». Не зря же там нарисованы ромбики.       Отабек выходит из дома, оглядывает его… и вдруг понимает. Перепутанные клубки распутываются складывается моментально, проскальзывают гладкими нитями, сами распутывая узлы.       «Зеленую бирюзу называют мертвой», — произнесла сегодня Мила. Зелень надгробий, зеленые точки в голубых фигурках… Бирюза. Не синие люди, а бирюзовые. Даже будет правильнее назвать их «Люди бирюзы». Они проводили ритуалы с участием бирюзы — алтарь в той комнате как раз по размеру для такого вот кулона. И зеленые отметки на значках говорят о том, что человек мертв.       Отабек оглядывает белые ряды домов с синими крышами, и понимает еще кое-что — те дальние дома были покинуты раньше не просто так. И количество геометрических фигурок тоже может помочь найти ответ. Но они узнают все, только если найдут библиотеку. Настоящую, полную исторических книг. А она, скорее всего должна быть ближе всего ко дворцу, либо вовсе находится в нем. Отабек обходит первые два ряда домов, светит на рисунки — ни в одном нет ромбиков в последнем ряду. Только в том, центральном. На остальных — кружки, а последние и вовсе без точек — люди не умирали здесь, они почему-то покидали город.       Человек, живший в том доме — последний, кто умер в этом городе. И его дом стоял напротив замка. И был полон книг. Он должен был принадлежать к знати. И кулон его должен быть с выступом. Отабек почти бежит к кладбищу, хватает лопату, подходит к могиле — и правда, последнее надгробие ромбическое, и начинает копать. Гоша, взглянув вопросительно на Якова и получив кивок, присоединяется к нему. Все знают, что Отабек редко делает что-то просто так. И чаще предпочитает просто действовать, а не разговаривать.       Спустя три четверти часа Мила говорит: «Пожилой мужчина. Это самый новый скелет из всех, что мы нашли. А еще форма его кулона несколько отличается от тех, которые мы уже встречали».       После того, как Отабек рассказывает о том, к каким выводам и как он пришел, Яков соглашается, что попытка приложить кусок бирюзы не принесет вреда бесценным экспонатам, и разрешает Отабеку поэкспериментировать. Он хоть и не думает, что что-то выйдет из этой затеи, но тоже, вместе с остальными идет смотреть на то, как Отабек будет пытаться что-то открыть.       На самом деле всем просто нужно понять хоть что-то. За две недели не выяснено почти ничего конкретного. И это разрушает веру в их собственные силы.       Алтын глубоко вдыхает и крепко вжимает зеленый камень в паз. Он сделан как раз для него, Отабеку не почудилось, что размеры подойдут.       Ничего не хрустит, не скрежещет, и Отабек понимает, что ошибся. От этого становится обидно и горько — так ведь все идеально стыковалось. Но он как идиот сидит под столом в доме, построенном в четвертом тысячелетии до нашей эры, и тычет в него куском бирюзы. Боже, каким же дураком он себя выставляет.       Отабек вылезает, вынимает кулон, протягивает его Якову… и в эту самую секунду с тихим шорохом кусок каменного пола возле двери опускается вниз на полметра, на него наезжает такой же по размеру блок с кроватью. Вниз, в самую темноту подвала, уходит узкая лестница.       Отабек глубоко вдыхает. Он был прав.       Но что-то не дает ему покоя: смутное чувство, будто он знал, как все работает. Знал, но сам не помнит уже.