Клубок Жозефа

Клубок Жозефа. Повесть вторая. Разлученные.

      Джеймсу Сириусу определенно надоела эта макулатура, которая была разбросана по всему дому, как осенние листья поздней осенью. То есть везде. К сожалению есть ряд увлечений, которые доставляют подобные проблемы. Например компьютеры. У ребят компьютерщиков по всей комнате валяются железки, платы, схемы, корпуса от старых компьютеров и найденные на помойке системные блоки, которые обязательно нужно починить.       У писателей весь дом в черновиках. Это толстенные папки с заметками, очерками, мемуарами, рассказами и брошенными на полуслове романами. И бумажки, бумажки везде.       А вот Джеймсу Сириусу не повезло — его сестра оказалась художницей, и теперь в доме на площади Гриммо вечная белая осень. Стены в комнате этой четырнадцатилетней девочки разрисованы нежными орхидеями и маками и обклеены эскизами, портретами, пейзажами выполняемыми в черном цвете — карандашом, углем, и тушью. Сама Лили Полумна Поттер спала на бумаге, устилала стол бумагой и рисовала, рисовала как заведённая. Такой ее и застал Джеймс Сириус — спящей в ворохе рисунков. Хаос в комнате был лютый. И везде бумага, от которой юношу уже порядком подташнивало — Нда, и мама говорит что это у меня бардак. Эй, непризнанный талант, Подъем! Тишина. Тихое сопение в ответ. — Я сейчас устрою барбекю, — твердо процедил юноша, — Как ты думаешь, что я буду использовать для растопки. — Только тронь мои творения, и сам пойдешь на дрова, — сонно, но определенно угрожающе тут же донеслось в ответ, и девочка приподнялась на локтях, хмуро глядя на брата, — Чего тебе здесь надо, бабуин несчастный? — Мама звала завтракать. — Вот и шагай завтракать. — Мама сказала звать тебя, — упрямо настаивал Джеймс Сириус, рассматривая рисунки над столом, — если, конечно, ты не сидишь на бумажной диете.       Лили Полумна фыркнула и пробурчала что-то обидное, скидывая с пастели ноги и ныряя в шерстяные чуньки. Её брат не унимался: — Помнишь, папа рассказывал, как однажды к ним в дом совы принесли столько писем, что Дурслей завалило? Так вот, твоей макулатуры хватит на три таких дома… Ай! Он получил меткий удар в голову баскетбольным мячом и обижено повернулся к сестре, потирая затылок и взлохмачивая и без того взъерошенные вихры. — Дура, что ли? — Прости, спросонья удар слабоват получился, — кисло скривилась Лили Полумна, — Топай из моей комнаты, обезьяна, у меня еще бейсбольная бита есть и тяжелые ботинки. Тебе же хуже будет. — Ну, и пойду, — надулся паренек, и мельком взглянув на кровать со свежим эскизом на подушке, вдруг серьезно спросил, — Снова он, Лиль? Лили поняла о ком он и смущенно отвела взгляд. — Ненормальная, — буркнул брат прежде, чем скрылся в коридоре. Девчонка вздохнула. Рухнула ничком на кровать, мягко спружинив на матрасе и вгляделась в самолично расписанный цветами потолок.       Лили Полумне Поттер было четырнадцать лет, и она чувствовала, что что-то важное, очень значимое, такое, без чего она жить не может, ускользало от неё все дальше и дальше. Наверное, это все рисунки, в них все дело. Она наверное уже с ума сошла — все рисует, рисует, рисует, как в трансе. Дома, города, улицы, люди, снова дома, снова люди. Странные и страшные, они смотрели на неё своими нарисованными глазами и Лили охватывал такой трепет и возбуждение, что она могла целыми днями и ночами не выпускать из рук карандаш и прекращать это безумие, только когда папа наконец насильно усыплял её заклинанием. Она просто любила рисовать.       Лили Полумна Поттер схватила карандаш и провела по обоям жирную кривую еще раньше, чем научилась ходить. — А-я! — только и успела пискнуть Джинни, прежде чем побежать спасать ромашковые обои от своего не в меру талантливого чада.       Собственно, рисование стало для Лили любимейшим занятием. В пять лет это были кривые лошадки на пяти ногах, зубастые цветочки и двухголовые кошечки. В восемь это были колдуны и колдуньи, метающие друг в друга зеленые лучи, в двенадцать — Лили рисовала пейзажи и странные места, которые казались знакомыми, будто она не раз была в своем рисунке. А в четырнадцать лет она начала рисовать Его. Портрет мужчины. Черные чуть вьющиеся волосы, черные пронзительные глаза, тонкие напряженно сжатые губы, прямой мужественный нос. Он как призрак появлялся на каждой её картине, как наваждение смотрел с бумаги своими черными волнующими глазами. Лили сначала рисовала его неосознанно, просто вставляла его черный образ на задний фон среди пестрой толпы нарисованных людей. Первым его заметил Альбус Северус на пяти картинах сразу и странно, и испытующе посмотрел на сестру. Лили тогда сама удивилась, а теперь… а теперь Он ворвался в её воображение черным страстным потоком и заполнил её всю, как вода заполняет каждую неровность и трещинку сосуда. Теперь она рисовала только его: в карандаше, в акварели, тушью или углем. Уголь Ему особенно шел, и Лили размазывала подушечками пальцев тени под его глазами, на его губах и в страшнейшем безумии слизывала угольную пыль с рук, потому что они касались Его. Рисунок неизвестного будоражил её память. Слишком знакомый. Лили знала его. — Может в толпе увидела и неосознанно начала рисовать? — предположил как-то раз Джеймс Сириус.       Альбус Северус опустил глаза, не позволяя прочитать догадку в темных зрачках, а Лили не верила словам Сириуса. Она просто уверена, что знает этого человека лично. Знает, как он говорит, как смеётся, как стонет, гортанно так, на выдохе…       Лили могла рассказать о нем всё, дрожащими руками сминая края портрета и прижимаясь губами к нарисованным губам, пачкаясь углем и черной безжизненной тоской.       Это явно какой-то синдром. Говорят, что объектофилия — это любовь к предметам, а если влюблена в рисунок? Вернее в человека, который существует только на бумаги — как это называется? Лили не знала. Лили уже несколько раз позвали завтракать и через стены приглушенно пригрозили страшным наказанием, если она сиюминуту не спустится. Она бойко поднялась на ноги, подбегая к двери. Уже выходя в коридор, она резко обернулась к кровати, где на подушке лежал портрет, и ослепительно улыбнувшись, прошептала: — С добрым утром, Долохов.       Еще она точно знала его имя. Странные дела…